Эртхиа радостно было чувствовать сухое сильное тело коня, несущего его в ночь, в путь. Копыта выбивали частую глухую дробь, мышцы размеренно и сильно двигались под гладкой шкурой, дыхание было глубоким, свободным. Чудо, а не конь, птица, а не конь! И Эртхиа летел на нем навстречу своему царству.

Дэнеш встретил его у конюшни. Эртхиа разразился радостными восклицаниями, разглядев при свете своего фонаря усталое, но спокойное лицо ашананшеди.

— Откуда ты? Куда?

— Во дворец, — махнул рукой Дэнеш. — А ты — ты уходишь?

— Да. Мне пора. В мой Аттан.

Дэнеш кивнул. И прошел с ним несколько шагов по дорожке, а тени позади них стлались, как плащи, и сливались в одну. Они этого не видели, да и ладно.

— Подожди, — попросил Дэнеш, придержав Эртхиа за рукав. — Примет ли царь Аттана на прощание подарки от того, кто больше ему не слуга?

— От тебя — с радостью. Это честь! Мне не приходилось слышать, чтобы ашананшеди одаривали кого-нибудь.

— Если бы ты остался в Хайре царем, моя жизнь принадлежала бы тебе. Но это другое. Выйдем за ворота, — позвал Дэнеш.

И Эртхиа пошел за ним.

— Это настоящие бахаресай, — сказал Дэнеш. — Ты видишь?

— Вижу, — с неслабеющим восторгом признал Эртхиа. — Даже слепой понял бы это, услышав стук их копыт и их дыхание.

На спине одного коня лежало простое седло — стеганая подушка, отходившая далеко на круп, с крепкими кожаными подпругами, с чеканными стременами. Другой нес переметную суму. Их уздечки, поводья и вся сбруя была простой, без единого украшения, и того же цвета, что сами кони.

Дэнеш подошел ко второму коню и, порывшись в суме, достал рубашку, такую, какие носят ашананшеди.

— Эту ткань делают из дикой травы, обжигающей, как огонь. Она растет в тенистых ущельях, поросших лесом, и достигает роста взрослого мужчины и более. Ее скоблят и колотят камнями, вымачивают и сушат, повторяя это много раз. Ее оставляют на полгода солнцу и ветру, дождю и снегу. После из волокон сплетают нешитые рубашки, которые ласкают кожу, прочны, легки, не рвутся и не намокают под дождем. Прими от меня — она пригодится тебе в дороге.

Эртхиа тут же сложил на землю всю свою ношу, развязал пояс, скинул кафтан и рубашку, которая была на нем, и облачился в подаренную Дэнешем. И поклонился ему с благодарностью:

— Истинны твои слова! Она ласкает, как рука матери.

Дэнеш обошел коня и достал из другой сумы две связки стрел и длинный лук.

— Он склеен из кедра, сосны, ивы и ясеня. Его натягивают правой рукой, и ты, может быть, не сразу поймешь его. Будь терпелив и настойчив — вы научитесь друг у друга.

У Эртхиа вспыхнули глаза, когда он принял лук из рук Дэнеша. Натянув тетиву, он провел по ней пальцем. Тетива была как каменная, но в ней жила гулкая песня. Дэнеш понимающе улыбнулся.

— Вот стрелы. На полный колчан и за голенище. Ты перенял это у кочевников?

— Да, — сказал Эртхиа. — Смотри-ка, оперение другое! По спирали...

— Она вращается в полете и пробивает воина в кольчуге, даже в чешуйчатой, насквозь.

Эртхиа присвистнул.

— Я поберегу эти стрелы для крайнего случая.

— Да.

Пока Эртхиа устраивал лук и стрелы в дорожной укладке, Дэнеш снял переметную суму с коня, кинув ее на спину другому, поправил седло и проверил подпруги. Потом обнял коня за шею и шептал ему на своем странном, отрывистом языке.

— Как же так! — воскликнул Эртхиа. — Ты отдаешь мне своего коня? Коня ашананшеди?

— Я уже отдал.

В глазах Эртхиа стояли слезы. Он не смел отказаться и не решался протянуть руку к поводьям. Не будь Дэнеш тем, кто он есть, Эртхиа бросился бы ему на шею. Или на шею его коню. Своему коню.

— Так не бывает... — прошептал он. — А Руш согласится?

— Да бери же! — усмехнулся Дэнеш — и вдруг рассмеялся легко и звонко, неудержимо.

Эртхиа от неожиданности поперхнулся, закашлялся и сам не заметил, как тоже расхохотался во все горло. Они смеялись взахлеб, счастливо, необъяснимо. Поводья Руша перешли из руки Дэнеша в руку Эртхиа, Руш насторожил уши и чутко обнюхивал хайарда, словно желая подружиться с ним, и смирно стоял, пока в четыре руки на его спине устроили поклажу, а Эртхиа сел в седло и набросил на плечи серый плащ, подаренный стариком. Дэнеш, увидев плащ, зашелся в новом приступе хохота, и Эртхиа вторил ему, пока они не задохнулись и не принялись вытирать мокрые от пота и слез лица.

Тут Дэнеш опомнился, и отдал свисток, и научил Эртхиа звать Руша. Оба коня при этом прядали ушами и беспокойно озирались, пока у Эртхиа не получилось так, как надо.

— Теперь — пора! — радостно возвестил Эртхиа. — Я знаю, я чувствую, это то самое мгновение. Прими мою благодарность — и прощай.

— Прощай, до встречи! — махнул рукой Дэнеш, обнимая остававшегося с ним Ут-Шами.

Эртхиа едва шевельнул коленями — Руш прянул с места легко, как стриж бросается с крыши, на лету расправляя только в небе пригодные крылья.

Не в первый, ох, не в первый день пути, ближе к вечеру Руш вынес своего всадника к скоплению круглых юрт на берегу широкой реки Тирлинэ. Вокруг становища царила суматоха, которую Эртхиа без труда определили как праздничную. Ветер доносил веселые крики, смех, звон четырехструнных таров — и запах свежего, сочного жареного мяса, в изобилии наготовленного желтого плова и сладких ячменных лепешек.

— Ах, вот оно что! — сообразил Эртхиа, разглядев толпящихся на берегу, да и в воде плещущихся и пляшущих нарядно одетых людей. — Осень началась!

До осени удо не забивают скот и не купаются в реке. Если искупаться — накличешь грозу, а от нее в степи спасения нет. Часто молния бьет в одинокого всадника — разве можно подвергать путников опасности? Путник — он чей-то брат, или сын, или муж. Этот запрет соблюдается свято.

Но в первый день осени все купаются и едят свежее мясо, и это великий праздник перед осенней перекочевкой.

— Это и мой праздник, знаешь? — сообщил Эртхиа коню. — Поедем: искупаемся, попируем!

И Руш пустился во всю прыть.

Подъехав ближе, Эртхиа разглядел, что это становище рода Черной лисицы, и ему пришла в голову веселая мысль. Он достал платок и завязал им разгоряченное лицо по самые глаза.

Праздник был в разгаре. Как раз шло состязание певцов, игравших на тарах и выводивших немыслимые трели высокими голосами. Эртхиа спешился, взял дарну и направился прямо туда.

Гость есть гость, а на празднике гость — радость вдвойне, и мало ли почему люди прячут лица и одеты не по-нашему. Эртхиа поприветствовал окружающих на языке удо и по всем правилам, сообщил, что здоров и он сам, и его уважаемые родственники. Это были не праздные распросы: человек, приехавший издалека, мог принести с собой болезнь. Бывало, целые становища вымирали из-за гостя. Но Эртхиа весело и уважительно успокоил хозяев, и ему дали место в круге.

Он сел в середине, прижал дарну к груди. До покалывания в пальцах он любил ее стройное тело и звонкую душу. Дух захватывало при мысли, что судить его игру и пение будут не только замершие в предвкушении удовольствия кочевники, но и прежний владелец дарны — издалека, оттуда...

Эртхиа почтительно обнял дарну — и не устоял, и вспыхнула страсть, и растаял рассудок, и он ударил по струнам лучшими движениями, и перебрал все лады, и вернулся к первому ладу, и будто со стороны услышал свой голос — стрижа, бросившегося в полет...

В конце концов в круге остался последний, победитель, тот самый молодой кочевник, который приглядывался к Эртхиа. Толпа взорвалась криками:

— Урмджин! Урмджин!

Эртхиа кричал тоже, но поднес к губам свисток, и очень скоро Руш аккуратно, но уверенно проложил к нему путь сквозь толпу.

Победитель еще красовался в круге, горяча коня, когда толпа расступилась и пропустила нового соперника. Увидев его, Урмджин побледнел, но отступать было невозможно.

Ах, как плясал и крутился, как уворачивался Руш, пропуская мимо самые сильные толчки, подставляя косо бок, и тут же, развернувшись на пятачке размером с платок, кидался вперед и толкал. Конь под Урмджином был силен, и ловок, и хорошо выучен, и, будь Эртхиа на Веселом, кто знает, как закончилась бы эта схватка. Эртхиа понимал это и сам. Недаром он всю дорогу учился понимать и направлять Руша, а также чувствовать моменты, когда конь не нуждается в его указаниях. Это был чудо, а не конь. Эртхиа нарочно покинул пределы Хайра не через Черные врата, а через соседний перевал — путь, нелегкий и в лучшее время года. Там он научился отпускать поводья и доверяться Рушу, оставлявшему далеко позади горных коз и серн, стремглав поднимавшемуся на почти отвесные склоны и не замедлявшему хода, спускаясь с них, находившему опору там, где, казалось, и ногу некуда поставить, — и перелетавшему пропасти с легкостью большекрылой птицы.

И Урмджинову коню было с ним не тягаться. А может, они поспорили бы еще, но всадник сам спрыгнул с коня, едва не попав под копыта Руша, упал на колени.

Эртхиа не был готов к такому. Он тоже спешился и подошел к Урмджину, не сознавая, как выглядит его завязанное пропылившимся платком, испачканное лицо с горящими глазами и нахмуренными бровями.

— Я одного знаю, кто так сидит в седле! — с суеверной дрожью в голосе воскликнул Урмджин. — Одного, кто так поет. Но он мертв. Не дух ли ты?

Озорная муха укусила Эртхиа под ребра — у него было достаточно времени, чтобы понять, и простить, и пожалеть несчастного Аэши. Времени, проведенного в долине Аиберджит, времени, которое ни вспомнить, ни забыть. Но муха есть муха — летит, куда не зовут, кусает, когда не просят.

— Дух, — важно ответил Эртхиа, кивая головой. И сорвал с лица платок.

Тишина пала вокруг. Только фыркали кони и смеялись бестолковые мальчишки.

И Аэши сказал со слезами на глазах:

— Если ты, мой господин, дух, то ты дух мщения. Я виноват, и я не прошу тебя о прощении, потому что и сам я никогда не прощу себя. Мой разум был помрачен, ревность и глупость пожрали мой мозг. Возьми мою никчемную жизнь и позволь мне служить моему господину в Небесной Степи!

Эртхиа онемел. Так, не говоря ни слова, он и кинулся к Аэши, и обнял его, и плакал вместе с ним, убеждая, что Аэши не причинил ему вреда, что все обратилось во благо, что он не дух, а живой и счастливый Эртхиа, и что больше всего он радуется этой встрече и тому, что может утешить своего верного друга.

Потом они торжественно окунулись в Тирлинэ и как побратимы-анды вместе сидели за праздничным угощением, рассказывая друг другу обо всем, что с ними было после той злосчастной свадебной ночи. Об одном просил Эртхиа: ничего не говорить ему о его семье.

Первым делом Эртхиа отправился на базар. У коновязи он кинул поводья на спину Рушу и сказал:

— Подожди меня здесь.

Руш, не вполне одобрявший нрав и повадки нового хозяина, ухватил его за ухо мягкими губами, мол, не очень там, и Эртхиа пришлось долго вытирать ухо краем головного платка. Он погрозил Рушу пальцем и ушел совершенно довольный.

На крикливом, деловитом, азартном и залихватски беспечном аттанском базаре Эртхиа поел пряного мяса, хрустящих шафранных хлебцов, смуглых сладких полосок вяленой дыни, медовых лепешечек, истекающей густым соком хурмы, напился обжигающе горького мурра и ледяной — до боли в зубах — воды, купил красивую пряжку и щегольски заколол ею плащ, купил платков, браслетов, серег и звонких подвесок, а заодно и забавных, весело расписанных глиняных игрушек и свистулек у разговорчивых бородатых купцов, насмотрелся вдоволь на их жен и дочерей, носивших многослойные шуршащие юбки, расшитые безрукавки, туго наполненные обильными прелестями, хитро закрученные повязки на головах и маленькие лицевые покрывала, не скрывавшие их огромных, похожих на черные маслины, глаз и густо насурьмленных бровей.

Потом, угостив Руша хурмой и финиками, позвал его с собой и пошел вверх по ступенчатым улицам между высоких желтых и голубоватых стен, над которыми виднелись буйные кроны тутовника, укрывавшего от посторонних глаз плоские крыши домов.

А он и забыл об этом, деля с ними превратности кочевой жизни и войны. Он думал только о своем царстве и радовался, что город так изменился с тех пор, как он его видел первый и единственный раз. Ему нравились горожане, и он радовался таким нарядным и понимающим толк в жизни подданным.

Было ли место в Аттане царю Эртхиа? На троне уже сидели боги.

Ладно, решил Эртхиа, чувствуя себя обманутым. Посмотрим, что из этого выйдет. Напрашиваться не буду.

Но дело было не в этом. Он чувствовал страх. Ему сказали идти, и он пошел. Тропа оборвалась над пропастью, но он должен сделать следующий шаг. Не повернуть обратно, не искать обходного пути — шагнуть прямо, в том самом направлении, в котором шел до сих пор.

Он не мог не войти во дворец. Хотя бы потому, что там находились его жены, а он был их мужем и защитником. Оставить женщин там, куда не решился войти сам? Это было невозможно.

Но страх, настоящий страх, подсекающий колени и ноющий в зубах, с которым не справиться, страх высоты, неведомый до сих пор, мешал сделать шаг.

— Я должен идти, — сказал он Рушу. — Что бы там ни было, я должен идти. К тому же мне советовали поторопиться.

И поднялся по ступеням, и прошел между колонн.

— Я — Эртхиа ан-Эртхабадр! — громко возвестил он в огромном пустом зале. Эхо схватило и подбросило его голос, заметалось с ним вверх и вниз, закружило, переиначивая и дразня. Эртхиа стиснул зубы. Узкие прорези в стенах от пола до потолка пропускали пласты света, наискось делившие зал. Эртхиа пошел вперед, то пропадая в тени, то маяча в полосах света. Это мелькание слепило глаза, а шорох шагов повторялся многократно со всех сторон, как будто идущий окружен был свитой, в молчании сопровождавшей его.

Когда он вышел из этого зала в другой, наполненный светом, как наполнен водой бассейн, потому что его не покрывала крыша, так и оказалось: по обе стороны от Эртхиа молча шли чернокожие аттанские рабы в пестрых повязках, с широкими золотыми кольцами, продетыми в носы. Эртхиа не дошел и до середины этого зала, как навстречу ему выбежал Ханис в светлых одеждах из лина, с тонким белым обручем на голове. Он улыбался.

— Ты! Наконец-то!

У Эртхиа отлегло от сердца.

Они обнялись как братья, и Ханис стремительно повел его в глубь дворца, не снимая руки с его плеча.

— Мы ждали тебя. Акамие рассказал нам, но это было так похоже на сказку! Только его уверенность и давала нам надежду. Неужели это ты?

— Как ты думаешь?

— Ты совсем не изменился!

— Ты тоже — это меня и удивляет. Я ожидал увидеть бога, а ты... ты совсем прежний, только одет по-другому. Ханис, Ханис, как я рад!

— Я и сам... Я так долго жил среди людей, что мне это понравилось. Не представляю, как я стал бы жить по-другому. Аттан слишком изменился, его боги повержены. Мне кажется, пришло время человека, и я стараюсь им быть. Ханнар спорит со мной...

— Ханнар? Это кто? — полюбопытствовал Эртхиа.

Ханис резко остановился.

— Женщины еще не знают, что ты пришел. Пойдем, мне надо многое сказать тебе. Пока они там занимаются ... — Ханис замялся, махнул рукой. — И это тоже — я все расскажу тебе, прежде чем ты увидишься с ними.

Он взял Эртхиа за локоть и что-то приказал рабам.

Когда они вошли в просторную комнату с большими окнами, на столе уже стояли блюда и кувшины, кресла с высокими спинками были услужливо выдвинуты. Эртхиа шел к столу, не отрывая взгляда от озабоченного, совсем помрачневшего лица Ханиса, на котором и следа не осталось от недавней радости.

— Сядем. Подкрепись с дороги. Я много раз представлял себе этот разговор, и всегда по-разному, и все равно не знаю, какое начало лучше. Пока ты ешь, позволь мне сосредоточиться.

— Я не голоден, — не садясь, возразил Эртхиа, — и если ты хочешь сказать, что мое возвращение нежеланно, то не стоит заводить речь издалека и выбирать какие-то особенные слова. Только позволь мне забрать моих женщин, и я сейчас же уеду. Мне всегда найдется место в кочевьях рода Черной лисицы или в Хайре.

Ханис опустил голову.

— Ты все же сядь. Я хотел бы, чтобы ты остался в Аттане. Но то, что я тебе скажу, намного хуже, чем ты думаешь. Поэтому садись и дай мне объяснить все по порядку.

В его голосе было столько горечи, что Эртхиа послушался беспрекословно.

— Я сказал тебе, что Аттан изменился, — начал Ханис. — Изменилось все вокруг, изменились мы сами. Когда мы в первый раз смотрели друг на друга в этом дворце — ты помнишь, как это было, Эртхиа? — кто предсказал бы, что мы снова будем здесь, союзники и братья? Сегодня у меня не больше прав на трон Аттана, чем у тебя, — ведь только тебе и Акамие я обязан тем, что мог сражаться за свое царство. Время богов истекло. Я стал человеком. Знаешь ли ты, что это значит? Я поступал, как должен был поступать, а теперь мне стыдно за мои поступки. Стыдно перед собой. Но этот стыд был известен и богу Ханису. Я носил имя, которое носили до меня все цари Аттана. Я должен был передать это имя следующему царю. Мне стыдно, Эртхиа. Я сделал то, что должен был сделать, чтобы было, кому передать это имя. Мне стыдно перед тобой.

— Я не понимаю тебя! — удивился Эртхиа. — Каждое слово твое понятно. Но все вместе я не могу понять.

— Дай мне договорить.

Ханис закрыл лицо руками.

— Ханнар не сможет родить тебе детей.

— Ханнар? Кто такая эта Ханнар, которую ты упомянул уже дважды?

— Ханнар — твоя жена. Ты знаешь ее под именем Аханы, и это был первый обман. Она не моя сестра. Моя сестра погибла.

— Не твоя сестра? Ладно, что это меняет? Почему ты обманывал меня?

— Я только поддерживал ее обман. Вспомни, когда она появилась среди удо, никто не знал, что я жив. Она воспользовалась священным именем царицы, чтобы повести за собой людей.

— Но мне-то ты мог бы сказать? Какое мне дело до того, как ее зовут и кто она? Я взял бы ее в жены, будь она хоть дочерью золотаря!

Ханис рассмеялся.

— Ты уверен? Дочь золотаря ты не взял бы и в наложницы. Нет, не спорь. Теперь — может быть, но не тогда.

Эртхиа пожал плечами, но не стал возражать. Он не мог не признать, что Ханис прав. Возможно, прав.

— И потом, я был богом, а ты — человеком. Мне казалось, что я могу действовать, не считаясь с тобой. Нет, хуже. Мне казалось, что я считаюсь с тобой, но это было не так. Мне было стыдно перед тобой, но я полагал, что есть вещи более важные. Например, чтобы у меня был наследник.

— При чем здесь я? — развел руками Эртхиа. И не нашелся, что еще сказать.

— Ханнар не родит детей тебе. И мне не родит детей никто, кроме Ханнар.

— Ты хочешь сказать, что моя жена должна родить тебе наследника? — опешил Эртхиа. — Ханис, если бы это был не ты, я бы...

— Я говорю тебе: она родила мне наследника. Родила. Этот ребенок был зачат в ту ночь, когда Аэши убил тебя.

Эртхиа медленно встал.

— Я убью тебя, Ханис. Я убью тебя. Я не верю тебе. Я не знаю, зачем ты это говоришь, но это не может быть правдой. Я... я видел тебя и в бою, и в пути. Я знаю тебя, Ханис, ты не мог сделать этого.

Ханис встал тоже.

— Я знал, что ты не поверишь. Пойдем, ты спросишь ее сам.

Эртхиа отшвырнул ногой кресло.

— Я пойду. А ты жди меня здесь. Я сам буду говорить с моей женой.

Раб, посланный Ханисом, побежал впереди Эртхиа, указывая ему дорогу. У высокой двери он согнулся в поклоне, отступая в сторону, а двое других, стоявшие по бокам, раскрыли перед Эртхиа тяжелые створки.

На Эртхиа пахнуло ладаном и рутой. Кудрявые дымки вились над курильницами в углах комнаты, по стенам пестрели вышивкой дорогие ткани, а в середине, на уложенных в несколько слоев коврах, сидели три женщины в ярких платьях. Одна укачивала на руках младенца, а ее подружки, сидевшие спиной к Эртхиа, переговаривались шепотом, наклоняясь друг к другу. Эртхиа схватился рукой за косяк.

Та, что держала ребенка, подняла голову и округлила темные глаза. Другие, всполошившись, обернулись. С минуту Эртхиа молча смотрел на них, а они — на Эртхиа.

Первой опомнилась Атхафанама. Она вскочила, подбежала к брату и схватила его за руки.

— Дай мне скорее монетку! Заплати за радость, чтобы не сглазить!

Эртхиа сдернул пару перстней с пальцев, сунул ей в ладонь.

— Говори...

— У тебя сын, посмотри, — и она потащила его в комнату. Эртхиа пошел за ней с каменным лицом.

Рутэ поднялась, сияя, подала ему младенца, одетого в тоненькую рубашечку. Эртхиа неловко принял его на вытянутые руки. Ребенок тут же гневно заорал. Его покрытая густыми черными волосами головка покраснела от натуги, он яростно размахивал ручонками, сжимая и разжимая крохотные кулачки, и выгибался, и бил ножками воздух. Эртхиа закусил губы, на лбу его выступил пот: он боялся выронить маленького, а взять покрепче не решался.

— Весь в отца! — довольно сообщила Атхафанама, ловко подхватив младенца из рук перепуганного героя.

Эртхиа опомнился, поймал пальцами маленькую ручку, подержал, улыбаясь. Повернулся к Рутэ, не зная, что сказать. Она припала к его груди и этим все решила: ему оставалось только обнять и благодарить. Когда же Рутэ сочла, что пока с нее довольно, Эртхиа оказался лицом к лицу с незнакомой красавицей, очень похожей на Атхафанаму, только ниже ростом и светлее лицом. Красавица поклонилась ему и смущенно потупила глаза, теребя переплетенные жемчугом косички.

— Что же ты, — шепнула неугомонная Атхафанама, — это же Дар-Ри-Джанакияра, дочь нашего дяди, твоя старшая жена.

— Хорошо... — медленно кивнул Эртхиа. — Это хорошо. Здравствуй, жена. А почему Ахана... Ханнар не с вами?

Дар-Ри-Джанакияра и Рутэ переглянулись, поджав губы, но уж Атхафанама не смолчала.

— Эта гордячка ведет себя так, словно она и ее отродье — не чета нам всем. Эртхиа молниеносно развернулся и схватил ее за локти.

— Вот как? — прошептал он, глядя сестре в глаза. — Вот как! Пойдем-ка.

И он вытащил испуганную Атхафанаму за дверь и шикнул на рабов, чтобы убирались.

— Говори, ты-то что знаешь? — приступил Эртхиа к ней.

— Что я должна знать? — попыталась увильнуть Атхафанама, пряча глаза и стиснув пальцы.

— Не знала бы — не посмела бы назвать отродьем сына моей жены. Говори, а не то...

Атхафанама заплакала, закрыв лицо ладонями.

— Ненавижу, ненавижу ее. Она змея! Ханис не виноват — она сама пришла к нему в ту ночь, когда ты поехал за Рутэ. Не постыдилась даже того, что я спала в той же юрте! Знаешь, что она ему говорила? Что Аттану нужен наследник их солнечной крови, что Ханис должен это сделать, потому что у меня никогда не будет детей от него, а у нее самой — от тебя. Говорила даже, что пойдет за него, хоть и второй женой, все равно; раз у меня детей не будет, ее дети наследуют трон.

— Второй женой? За Ханиса? — почернел лицом Эртхиа. — А он?

Атхафанама замотала головой, замахала руками, в голос разрыдалась.

— Что мне до их трона! Мне бы Ханису сыночка родить, такого маленького, как у Рутэ... Только я тогда об этом не думала, глупая была. Мне бы тогда за косы ее из юрты выволочь, чтобы дорогу забыла... А я думала: пусть будет у Ханиса наследник, а тебе потом скажу, чтоб ты выгнал ее с позором, как распутную рабыню, чтобы камнями побил...

— Подожди! — оборвал ее Эртхиа. — Она за Ханиса собиралась. Что Ханис ей сказал?

— Да ты что, Ханиса не знаешь? — напустилась на него Атхафанама. — Чтобы он о таком хоть подумал... Он ночей не спит, мается, думает, я не знаю, а я все вижу. А этой — хоть бы что. Родила своего рыжего и ходит, подбородок задирает. Нас не подпускает, никому не показывает.

— Откуда ж ты знаешь, что рыжий?

Атхафанама всхлипнула, махнула рукой.

— Ханис сказал.

— Он знает, что ты знаешь?

Атхафанама закивала.

Эртхиа помял в пальцах край плаща.

— Веди меня к ней.

Он думал — убьет.

Ханнар сидела в кресле, покачиваясь, держала у груди младенца, и они были заняты извечным делом: младенец сосал, а Ханнар смотрела затуманенным взглядом.

И Эртхиа понял, почему Ханис устроил так, чтобы он сначала увидел своего сына. Ханис не просил пощады ни ей, ни своему ребенку. Но не сделать совсем ничего он не мог — и Эртхиа понял его. Теперь понял.

Ханнар подняла глаза и увидела хайарда. Она не ожидала, что Ханис позволит Эртхиа встретиться с ней наедине. Она и не верила в то, что он вернется. Ей стало страшно. Но она не пошевелилась, пока младенец не выпустил грудь.

Эртхиа увидел, что и с другой стороны на груди платье намокло от молока. Ему стало жалко ее, так жалко, что оставалось только повернуться и пройти по всем коридорам и залам обратно, между колонн, по ступеням, махнуть рукой Рушу и идти прочь из этого города.

Он потом заберет Рутэ и Дар-Ри-Джанакияру, он не может сейчас видеть женщин, он не может видеть детей. Только потому, что он и Ханис зачали детей в одну и ту же ночь, собственный сын не позволил Эртхиа отомстить. Но было выше его сил задержаться в этом городе еще хоть мгновение.

“Когда наденешь плащ, не снимай”, — вспомнил он слова старика. Это был только поворот дороги? Ему — дальше? Эртхиа шел, потому что не мог остановиться, уходил, потому что не мог оставаться здесь. Где бы он мог остаться?

Куда теперь?

В Храм, сказать старику, что его пророчество не сбылось и хайард не станет царем в Аттане? Ради этого не стоило бы и коня седлать.

В Храм. Остаться в долине Аиберджит, как остался в ней царевич Кунрайо. Теперь Эртхиа понимал, почему у молодых жрецов такие скорбные лица. Он готов был стать одним из них. Плащ уже бился за его плечами, и он стремительными шагами, чуть не бегом, спускался по длинным ступенчатым улицам прочь, прочь от дворца, прочь отсюда, прочь ото всех.

Один друг убил его, а другой в ту же ночь спал с его женой, и сестра его знала об этом и не сделала ничего, и все думали о своих великих и не очень чистых целях... Никто не думал об Эртхиа.

Его как будто уже тогда не было среди них.

Все правильно. Ему среди них и не место.

“Не отплачивал я и тем, кто был со мной жесток”. Теперь Эртхиа знал, как это делается. Надо просто уйти. И он уходил.

Ханнар, сунув ребенка в руки оторопевшей Атхафанамы, бросилась следом.

Она пробежала по всем коридорам и залам, по всем ступеням, по которым прошел он, не обращая внимания, что люди изумленно оборачиваются и качают головой вслед — вслед ей, последней аттанской богине. Она запыхалась, но догнала его, на лету поймала край плаща. Эртхиа обернулся. Краска бросилась ему в лицо; не останавливаясь, он дернул плащ. Ханнар держала обеими руками. Тогда он рванулся так, что ткань затрещала; что-то щелкнуло, пряжка отскочила и зазвенела на ступенях. Плащ остался в руках Ханнар.

Она снова догнала, схватила за руку. Эртхиа выдернул руку. Но остановился. Тогда Ханнар взяла его руку и прижалась к ней щекой. Эртхиа посмотрел ей в глаза.

И жизнь вздохнула — и продолжилась.