Стихи

Так провальны цвет и юность,

век - отмыться б начисто!

Но везде, куда не сунусь,

пьянь и грязь делячества;

в предусердие глубоком

Цербер без намордника:

скажешь прямо - выйдет боком,

выйдешь прямо - скажут “с богом”,

ни костей, ни фордика...

А кому твое искусство?

- Саботаж и паника!

Интеллекту в жизни пусто

без ... кнута и пряника! -

шут острит, а мы - вниманье,

только б не увидели,

что творят в небесной манне,

в казино, в трехспальной ванне

голые властители;

отвлекать зевак и прочих -

суть гнуса горошного.

Благодетель! Сорок бочек

будущего Прошлого...

Шарик - “Было, Есть и - Было”

радужного качества,

но замечу: было - сплыло,

тоже, в частности, про мыло, -

не отмыться начисто!

Рев - титановая птица

рок - движенья ломкие,

век - от стронция упиться

и откашлять легкие.

 В ночь

Бэлка Липовецкая

с первого мазка

утверждает: “Ветка я

на краю моста;

Умникам - задания,

чудакам - абсент,

я, горизонтальная,

вертикальна всем;

бывшее - разрушено.

Честно говоря,

я люблю Андрюшино,

и учти, варяг,

прописные истинки -

сласти по усам!

Можешь, искру высеки,

стань кресалом сам;

надоели дождики

и надои чувств,

главное - художники,

остальное чушь,

Да! - и треск на вывесках, -

Нет!” - и брызги вверх.

Вот разговорилась как

Бэлка, человек;

вне - уют, манатки,

мэтры, муж... А в ней

таинство монашки

и земных страстей;

но пустынна улица,

мой табак - не то!

Бэлка чуть сутулится,

прячется в пальто;

я знаю, не освистан

тот, кто под хмелье

абстракционистом

обозвал ее;

не было распятия,

в душу плев - страшней:

“Кто за вас расплатится?!” -

сами, честно, всей!

Потому, наверное,

в ночь под храпом рях

блюзят откровенное

сакс и Лестер Янг.

“Хорошо работает,

не хочу домой”.

Третий год свободно ей

от себя самой;

а погода мерзкая,

лужи, как плиссе.

Бэлка Липовецкая,

белка в колесе;

вновь крутиться лестнице

и руке - на взлет,

только бровь, как лезвие,

по холсту скользнет,

чистое, печальное

пламя над водой.

Эта ночь - причастие

для тебя одной;

Расставанье - к поиску,

расстоянье там,

где смеркаться поезду

и гореть мостам.

 РИКА

“Аринка!” -

почудилось что ли?

В каких это было краях?

Вот умный супруг,

вот столик

и точно налитый коньяк,

но есть же конец терпенью!

Сегодня

слушать невмочь

чужую русскую песню,

тревожно летящую в ночь,

встаешь,

а труба горланит,

пластинкой вращается зал,

и бредят напрасно

горами

парней позывные глаза,

твой лысый танцует с блеском,

картавя:

“Рика, люблю!” -

как будто в снега под Смоленском

зарыл не свою ступню,

и нет никакого риска

плечом ощущать плечо -

блондинка, богиня. Арийка! -

не холодно,

не горячо,

в коттедж из коттеджа!

И снова

шоссе завопит, как щенок,

и взгляд вертикальный сноба

сползет понимающе с ног,

в машине - звучанье органа,

но странно! -

захочется есть.

“...Война?

По-моему рано.

Кто? Рика? Ей двадцать шесть...”

А в стенах,

плещем увитых,

за белой бетонной чертой -

тоска,

голоса убитых

работой, враньем, нищетой!

“Ты плачешь, Рика?!

Не стоит!

Будь мужественной, как я!”

...Вот умный супруг,

вот столик

и самый любимый коньяк,

уютно, тепло и старинно,

и лишь иногда в полусне

почудятся - пепельный снег

и возглас щемящий:

“Аринка!”

 Поворот

На телеге да в сермяге,

незлобивый к чудесам,

дрых мужик, махнув коняге,

мол, дорогу чуешь сам;

ехал, губы - от черешен,

глаз - от неба, чуб - от ржи,

а с нутра, вестимо, грешен -

зубы накось не кажи.

“Родна матерь на погосте,

их любовь - нежданный князь;

я к ему припрягся в гости,

кулаком перекрестясь!”

Сбоку - чухала деревня,

вякнул кот осьми кровей,

девка лыбилась до гребня,

чтоб казаться поновей...

По ноздре с копыта вдарил

песий дух посадских дел;

кто гуторил, кто сударил,

кто по службе нос вертел.

“Знамо, рынок. Знамо, паперть.

Тута вера, тама поп:

сёдня трех пеструх облапить,

на черед - подставить лоб!”

“Эй, куда!?” “На двор кудыкин.”

“Чей, откуда?” “Не оттоль,

где пекут баранкам дырки,

а жуют баранью дурь!”

Хохотнул навстречный паря,

скулы сморщил: “Отчего ж, -

говорит, - на государя

ты, мужик, зазря похож!?”

“Здря!?” - мужицкий кнут со свиста

шибанул у самых скул, -

Не, не здря во поле чисто,” -

и оглобли повернул,

повернул к векам потерям

и могилам без прикрас.

“Ну потели... ну потерпим...

Что теперь, ядрёно в глаз!

Мы не сбродные в посадах

казноплюи, мутота,

чтобы тешиться в усладах

и двоиться до креста.”

Мимо - рысь, роса и россыпь,

недотепа, сват и брат...

После думал: “ Эх - ма, россы,

в кажном деле - перехват:

то холера, то под игом,

то ещё какая гнусь, -

а воткнули шаромыгам -

во сто крат развили Русь!

Пусть опушкино созданье

нам кукует на суку.”

И от этого сознанья -

ухмыльнулся мужику,

полегшало... Сон про счастье

не крутился, не гудел.

Из нутра - глоток причастья

испаряться не хотел.

Щекотался пчёлкой воздух...

А дорога с похмела -

хоть куда, в огонь и воду,

лишь бы Русь светла была.

 Волки

- Горлом помнящий петлю с руки,

где живешь ты, Волченок бездомный,

с верой в Маугли и в клыки?

- Не по нашему роду слабак

и намордник с медалью и плетка,

это мы - ни единого блестка,

дрессируют и холят собак,

им обязанности - права,

им любовь и кратка - по заслугам!

Мы не против, не за... Но за лугом

им мерещится трын-трава!

И когда от паршивой овцы

зачумеет повально отара

им самим бы скулить - санитара -

и вылизывать солонцы.

 -2-

Воля - вольным. Властитель не вождь,

он не выбран и, значит, порочен:

кровоточит подранок по роще,

а грибница растоптана в дождь,

пишет хвостиком правильный раб -

прет в карательную породу,

в зверопарки вгоняя природу

после хипиша и потрав,

в химикатах растут фонари,

камни в почках! А свора докучна...

Потребитель, пижон, недоучка,

как тебя называть, повтори,

чем властительнее тебе,

тем страшнее под Зодиаком

и простительнее собакам

отмечаться на каждом столбе.

 -3-

В наши ноздри дымят кутежи,

амбра?! - запах фенола и шавок!

Слушай, ты: от карьеров до свалок

вертикальны твои этажи:

волчьи - ягоды, ямы, разбой,

шкура, паспорт, волчец и волчанка...

Так бессмысленно и не случайно

оклеветаны мы тобой.

Даже пули, капканы и яд

мы прощали тебе, забывали,

но за бешенных нас убивали,

за прямой не по-твоему взгляд.

Что прозренье!? Хотя бы узреть,

как реальны Содом и Гоморра...

Впрочем, от белокровного мора

нам тебя не спасти, не успеть.

 -4-

“Ах, щенята!” - кормежка с руки.

Сам лечебную шёрстку чеши с них! -

На спиралях собачьей жизни

ящик с мылом и те же щенки;

как тебе не хватало воды!

Ты пришел, ты увидел: “Отрада”, -

и, как псов, на морского Собрата

ты рванул по живому винты.

Ромул... Маугли... Наша скрижаль -

не всеядство и кривотолки,

Волки, мы Человеку - Волки!

А тебя по-собачьи жаль.

Наше будущее далеко,

наше прошлое неразличимо...

В основании вечного Рима

волчье доброе молоко!

 * * *

Такая боль - себе не рад,

осенняя напасть

и срок увидеть листопад

и к дереву припасть.

С тобой, с ознобом узких плеч

я сослан в эту ночь,

где равнозначно встать и лечь,

и пустота невмочь.

Ах, милая... любовь - давно,

премьера - мой провал.

В огонь сушняк, в стакан - вино,

актёр запировал!

Глазам, огню, тоске - поверь,

вину руке прости.

Провал... А может, просто дверь

и пьесу не спасти.

 Блудный сонет

Виноват - не исправлюсь. Увы, ошибусь.

И вернусь. А когда упаду на колени,

то, как в детстве, естественно сам ушибусь -

кровь слизать и уйти, запишите в калеки,

именуйте восьмым, позовите: “Корней!” -

ублажайтесь и плачьте, забыть не преграда,

вы разумны и смертны, корпей ни корпей,

ну, обучат, а что - вы поймете Рембрандта!?

Возвращение блудного сына - отцу!

Вам - экскурсия, плюс иллюстрация горя.

Но лишенный отца не подвластен свинцу -

отвернусь и - плевать на меня, на изгоя,

сострадайте себе. Окунайтесь в теплынь.

Ну а я - виноват. Не исправлюсь. Аминь.

 * * *

Жизнь

Грустна.

И чай давно согрет.

На столе напоминанье - книги,

карандаш и с папиросой крем

и листок в подтеках от клубники.

Это остров,

это мой причал,

это ночь ко мне простерла руки.

Не зови меня,

не верь подруге,

врут, когда о вечности кричат -

ангелы? -

воришки на осмотре!

Ты спокойно им в лицо скажи:

“Ад и рай?!

А что такое море?”

Пусть они поежатся - ханжи.

Окна слышат вспуганную птаху,

распахнется дверь,

войду...

Вхожу -

голову хмельную положу

на твои колени, как на плаху.

 * * *

Помедли, Жизнь. Прошу тебя, помедли,

Какой бы ты проклятой не была.

Приемлю все - от камня до крыла,

От медяка - до похоронной меди.

Как божеству и как рабам - хвала

Огню, Воде и Воздуху, и Тверди,

Когда душа уступит место смерти,

Да будет всем - “печаль моя светла”.

Добро и Зло в Единстве расщепляя,

Прошу не благ и не отсрочку рая:

Мне равно все, в чем истина твоя.

Как высший дар Двуличие тая,

Ты - ярмарка, ты - сцена круговая,

Где Скоморох - загадка Бытия!