1
В Нью-Йорке по календарю давно была осень. Но в этот солнечный день лишь холодные порывы атлантического ветра да редкие рыжие проплешинки в зеленых кронах деревьев, похожие на засидевшихся на месте солнечных зайчиков, напоминали, что близится День Благодарения.
Итак, 20-го ноября 1998 года, в половину пятого по-местному времени, на самой длинной улице мира остановился автомобиль представительского класса.
Сторонний наблюдатель — негр, ныне же, по законам политкорректности, афроамериканец, — приглядывавший за кронштейнами с одеждой, выставленной на распродажу прямо на тротуар, щедро припорашиваемой пылью и норовившей слететь со своих вешалок под ноги без остановки огибавших эти пиджачно-рубашечные заборы прохожих, работал когда-то в мастерской, приторговывавшей подержанными автомобилями, и обратил внимание на этого роскошного, по его мнению, автопенсионера, сошедшего с конвейера еще во времена Джимми Картера. Через пару секунд он уже с интересом наблюдал за событиями.
Водитель обогнул машину, открыл, как полагается, заднюю дверцу, чтобы помочь выйти пассажиру, но столкнулся с явным нежеланием этого самого пассажира покидать салон автомобиля. Сторож никому ненужного шмотья не видел еще, к кому обращается шофер, но голос из салона раздавался женский, и было в нем столько возмущения, что потомку обиженных и угнетенных захотелось вмешаться, но остановил его незнакомый язык, на котором громко общались подъехавшие:
— Этого не может быть! Это неправда! Вы ошиблись!
— Мадам, я привез-таки вас, куда надо, вы не правы. Я выставляю ваши вещи и уезжаю…
— Нет!!! (именно этот вопль, полный отчаяния, заставил вздрогнуть стороннего наблюдателя).
Ничего не говоря более, шофер достал из багажника очень солидной кожаности чемодан и соответствующий ему по респекту тубус, предполагающий своим содержанием явно не студенческие чертежи, и пассажирке ничего не оставалось, как покинуть авто. Сначала показалась нога в брючине и полусапожке на многосантиметровой шпильке, а затем на тротуаре оказалась высокая и без внушительного каблука, стройная особа в длинном, известного модного дома кроя, струящемся от тончайшей выделки, кожаном пальто. Гладкий зачес огненно-рыжих волос открывал высокий лоб, а большие темные очки еще заметнее подчеркивали нездоровую белизну лица, которая бывает при очень сильном утомлении. Она нервно постукивала длинной кожаной перчаткой по поле пальто и явно была в нерешительности. Не замеченный ею среди развевающегося на ветру тряпья сочувствующий подумал, что у этой дамы какие-то проблемы, потому что таким в этом районе делать нечего, и не сдержался от восклицания, когда женщина привычным рывком подхватила огромный чемодан и без усилий, как бы не замечая его тяжести, пронесла его в узкую дверь с почти неприметным глазком, над которой издевательски прыгали красные неоновые буквы — «МАЛИБУ».
Авдотья села на железную кровать, и в зеркале над умывальником, которое находилось в метре от ее коленок, увидела то, что ей показалось кошмарным сном — это была не та женщина, которая еще утром покинула пулковский аэропорт в бизнес-классе БОИНГА, — уверенная в себе и не обращающая внимание на более чем заинтересованные взгляды мужчин, ожидающих вылета. Это была незнакомка с перекошенным от страха лицом, со сжатыми в почти прямую линию бескровными губами, синяками под глазами и растерянным недоумением во взгляде: «Что происходит?» «В далекой жаркой Африке…» — звучало в ее голове, очевидно, по ассоциации с замеченным все-таки краем глаза негром и дикой вывеской отеля.
Действительно, происходило такое, что никак не могло быть наяву, и женщина в зеркале нервно пощипывала кожу тыльной стороны ладони, как бы желая проснуться, но крупный сапфир на ее мизинце, знакомый по реальности, настойчиво убеждал — всё наяву. Не снимая пальто, она откинулась на кровать, пытаясь уйти от своего кривого зеркального двойника, и, заметив наконец мятое постельное белье, попыталась себя убедить, что оно не использованное, а просто не глаженое. Ноги в тесно облегающих сапожках лежали на низкой металлической спинке, как у небрежно брошенной куклы. Авдотья и чувствовала себя куклой, которой небрежно, оч-ч-чень небрежно играют. Она попыталась детально восстановить предысторию своего визита в Нью-Йорк, и выяснить, где она проморгала ловушку.
Виновник происшедшего, Феликс Адольфович Дьяков как мужчина ее совершенно не интересовал, и скорее всего, не только ее, — толстый, мопсовидный, ей по плечо, сопящий от превдкушения вкуса креветки, которую он засунет пальцами в свой рот, некрасивой формы и набитый шедеврами дантиста. Поползновений с его стороны считай что не было: разве что попытался приобнять, подавая пальто, но Авдотья без лишней резкости дала понять, что с этим ему лучше обратиться по другому адресу. Тем и кончилась близость. Но она знала о многолетней аренде его фирмой офиса в Рокфеллер-центре, и перспективный, по всем показателям, бизнес начал наклевываться. Он сам разыскал ее в Петербурге, встречу назначил в просторном кафе-атриуме самой дорогой в Петербурге гостиницы, где остановился на неделю. Это располагало к началу деловых отношений.
Авдотья, как правило, не принимала приглашений, и уж тем более деловых предложений от эмигрантов, вернувшихся на побывку в квартиры родственников. Но он держался непривычно достойно для преуспевшего «бывшего», без галдящей похвальбы «а что я поимел на той Америке!», предложения его были очень корректно сформулированы и приемлемы. Авдотья тогда поймала себя на мысли, что доверяет ему после десяти минут беседы. Смешно, но более его слов на неё произвели впечатление дорогой «безлейбловый» пиджак и часы PERRELET в стальном корпусе на ручной работы крокодильей кожи ремешке, которые носили только те, кому не нужно было пускать пыль в глаза. Тогда она подумала: он не покупает вещи с сезонными скидками, значит, то, что ей предлагается, хорошо продумано, и возможен достойный результат их совместной деятельности.
Авдотья знала себе цену как галеристу — очень высокую, а как женщине — чуть-чуть, но пониже. Возможно, это и было залогом ее успеха как преуспевающего арт-дилера. Всех, с кем она работала, удивляло ее спокойное отношение к своим природным данным, и, казалось бы, полное нежелание ими пользоваться. Это располагало и… влюбляло, как произведение искусства, которое позволяет собой любоваться, а взамен не просит денег. На самом деле все было не совсем так. Авдотья относилась к той породе, которая учится на ошибках других. Ее всегда забавляло, когда на первую встречу женщины шли из парикмахерской с килограммами макияжа на лице и флаконом лака на истерзанных волосах, напрочь забывая о последующих.
Сама она не держала в сумочке даже губной помады, используя перманентную татуировку на губах и «химию» на брови и ресницы. В сочетании с золотисто-янтарными волосами (пакетик хны раз в неделю) и восхитительной белизны кожей, чуть тронутой мягким северным солнцем (молочно-овощная диета), роскошной статью балерины (Вагановку пришлось оставить за полгода до выпуска из- за травмы), 44 размером бедер и ногами 110 см, при росте 170, она не старалась произвести впечатление, зная, что все познается в сравнении. И, если надо, то… О, это у нее получалось так же хорошо, как и продавать картины! Хотя, впрочем, это и было продавать картины. Поскольку приобрести работу, рекомендованную такой женщиной, без сомнения, было гораздо интереснее, нежели… О коллегах Авдотья никогда не говорила плохо, это была врожденная способность ладить с людьми и не ломать копья попусту, что очень ценилось окружающими. Фокус был в том, что она не считала их коллегами, а что ей за дело до других профессий?
И вот такое совершенство сейчас сидело на железной кровати в комнатенке примерно два на три, и удобствами в конце длиннющего коридора, с десятком дверей в такие же клетушки. Вероятно, если бы она когда-нибудь жила в общежитии или коммунальной квартире, то испуг был поменьше, но там она никогда не жила, и уж тем более не собиралась.
Феликс прислал ей вызов через две недели после возвращения в Нью-Йорк. Путевые расходы и месяц проживания в отеле на Бродвее, а также командировочные в размере 100 долларов в сутки он гарантировал оплатить. Погано было то, что в это самое время разразился кризис, поделивший жизнь на до и после 17 августа, и ее валютные счета оказались блокированы лихорадочно боровшимся за выживание банком. Кредитные карты были бесполезны. Она сама, собрав всю имевшуюся в доме наличность, оплатила билет в оба конца и прилетела со стошкой долларов в бумажнике. В аэропорту ее никто не встретил. Она час проторчала у выхода и решила добираться на такси, надеясь, что произошло недоразумение. К счастью, она знала адрес отеля и номер заказа, так как эти данные необходимо было предоставить местному миграционному контролю, Группа негров у желтых такси напомнила ей мафиозную толпу отирающихся у московских вокзалов перевозчиков, и, как лошадница, она предпочла гнедую масть — темно-рыжий, с недавно смененными свежими черными покрышками, ухоженно лоснящийся старый автомобиль старого частного извозчика, профессионального водителя в белой рубашке с несвежими манжетами, но в галстуке. Не торгуясь, она отдала большую часть имеющейся у нее наличности, и вот… приехала.
Кошмар продолжился, когда и по данным портье всё совпало: и адрес, и название этой непотребности, и номер заказа, а она оказалась сидящей на сером мятом постельном белье в метре от крохотного умывальника. У нее осталось тридцать долларов и обратный билет на рейс через месяц. На умывальнике лежал крохотный квадратик мыла. Это уже радовало. Шампуня не было, в ее багаже тоже, она уже давно не возила собой ничего подобного, зная, что в отелях, где она привыкла останавливаться, с этим проблем не было, также как и с отличным завтраком. Сейчас ничего подобного не предвиделось. Но об этом можно подумать и завтра… Было уже шесть часов вечера, самолет приземлился два часа назад. Ее никто не собирался искать. Бессонный многочасовой перелет давал себя знать — ее тошнило от пережитого стресса и усталости. Авдотья достала таблетку снотворного и запила, сложив ладони лодочкой, водой из-под крана. Она была лучше питерской, и через тяжелые, как асфальтовый каток, мысли утомленного мозга, сносный вкус воды вдруг показался ей хорошим знаком: «От жажды не умру». Она провалилась в сон, сдергивая с себя одежду уже непослушными руками, — таблетка была лишней. Несчастная путешественница провалилась в глубочайший сон без сновидений и, конечно, не слышала, как у далекой стойки портье утвердительно отвечает на вопрос по телефону: прибыла ли в отель Авдотья Неклюдова.
Альбом был издан роскошно, слишком роскошно для неизвестного ему, эксперту современного искусства, художника. Тяжелые листы хорошего качества бумаги перелистывались неохотно, словно не спешили показать новую картину, стремясь еще раз заставить вглядеться в прежнюю. Небольшие статьи искусствоведов были скорее данью стандарту такого рода изданий, нежели необходимостью раскрыть для непосвященного талант художника. По современным нормам они должны были быть объемными, похвальными и подчеркивать исключительность автора, если читатели не смогут разглядеть этого сами.
Эти картины в пояснениях не нуждались, да и в подписях тоже. Кисть художника была внятной, колористический размах и техника заставляли вспомнить шедевры Возрождения, тем не менее живопись была безоговорочно современной. Герман Михайлов, имевший в личной коллекции картин, по его словам, «поболе, чем дурак фантиков», переживал ту томительную жажду нового, ему еще не принадлежащего, которая становится наваждением для истинного коллекционера. Художница, чей альбом он сейчас держал в руках, была настолько хороша, что в это невозможно было поверить. Герман понял, что ему на ум приходит только одно сравнение — великолепно граненый драгоценный камень, для которого даже оправа не нужна.
Это сокровище звали Элеонора Тиллих, и Герман с ней был незнаком. Альбом был издан петербургской галереей Неклюдовой. Это ему тоже ни о чем не говорило, но размах издания удивлял. То, что сейчас печатали российские арт-дилеры, обычно сводилось к небольшому выставочному каталогу, да еще перегруженному массой благодарностей спонсорам. Он еще раз перелистал альбом в поисках организации, финансирующей проект, но не нашел. Это было плохо: за такими барышнями мог стоять кто угодно, а «серые кардиналы» могли здорово помешать его сложившейся схеме работы с художниками. Выходить на связь с Неклюдовой было нельзя, а попытка собрать информацию окончилась неудачей: всего лишь список выставок, имена основных художников галереи да домашний адрес. Этого в общем-то было достаточно, чтобы спокойно начать работать с Тиллих. А Неклюдова как будто не имела достаточного веса, чтобы ему помешать. Но испытание на прочность произвести стоило. Он запустил привычный механизм, а сейчас еще раз мысленно просчитывал ходы. Существовало два способа. Первый — просто перекупить Элеонору, но для этого цены в галерее Неклюдовой ему казались слишком высокими, второй — «завалить», который включал в себя ювелирную психологическую обработку и не исключал при неудаче использование первого. Михайлов всю жизнь занимался торговлей произведениями искусства и не сомневался, что ему удастся обойтись вторым способом.
Нора мешала сначала желтую стронциевую, затем неополитанскую светлую с белилами, пытаясь придать жесткому овалу бликами скользящую мягкость, уже почти механически водила кистью по нижней губе, в который раз безуспешно меняя «цвет помады». С полотна на нее смотрела отвратительнейшая, на ее взгляд, особа с говорящей фамилией — Крысина. Утешало только то, что оригинал был еще более мерзок. Портрет, по первой договоренности, должен был быть оплачен достойно, но заказчица приходила на сеанс сначала с одним макияжем, потом меняла прическу, в конце концов постриглась, а сейчас объявила, что желает видеть себя в шляпке. Нора всегда шла навстречу клиентам — портрет не фотка, в альбом не уберешь, но ей почему-то в этот раз не удалось объяснить переменчивой барышне, что живописец не парикмахер и не шляпник, и что подобные изменения на портрете — фактически выполнение всего с самого начала: изменение положения светотеней. Раздался телефонный звонок, Нора подумала, что это Крысина, и не ошиблась. Знакомый до тошноты нарочито полудетский голосок звенел в ухе как комар:
— Норочка, я приеду с «холодным» макияжем. Мой финик сказал, что он любит, когда я серебристо-загадочная.
Крысина была послесороколетней проституткой, живущей на содержании у финна, который занимался поставкой в Россию бытовой химии. По ее словам, вскоре ей предстояло стать солидной финской «по-настоящему замужней» дамой, а пока ей купили квартиру у Московского вокзала, с подачи Крысиной уверовав, что в России, для успешного бизнеса, нужно иметь престижную недвижимость.
Нора заочно презирала этого «горячего парня», который, имея семью в своей стране, бегал под седлом ее заказчицы. За время сеансов она выслушала столько интимных подробностей жизни этой парочки, что ее организм начинал реагировать на подобные откровения, как на пищевое отравление.
Нора что-то ответила, но когда дала отбой, поняла, что все начинается снова. Кошмар становился бесконечным. Она подошла к портрету, положила на волосы серебристый мазок, казалось, рука двинулась дальше сама. Это было вдохновение. За последний месяц она никогда не работала с таким удовольствием. Холст подрагивал от почти травмирующих нити ударов мастихина…
Крысина заявилась не через 15 минут, а спустя два часа. Нора уже вымыла кисти и курила сигариллу с вишневым ароматом, расслабленно сидя в старом кресле с резными ручками. Пустая чашка посеревшего от времени корниловского фарфора из сервиза ее бабушки напоминала о кофепитии только бархатистым темно-коричневым узором на донышке. В низком стакане с толстым дном дотаивал лед, пахнущий виски. У нее было ощущение, что заказ выполнен удачно.
Нора встала, только чтобы открыть дверь, и снова с удовольствием погрузилась в наслаждение ароматическим дымом.
Крысина несколько минут крутилась перед зеркалом в прихожей, что-то подкрашивая на лице, итак уж перегруженном гримом, который готов был при любом неосторожном движении отвалиться сухими пластинками, как чешуя у престарелой рептилии.
— Норочка, я так на тебя надеюсь, сколько раз я рисовалась-рисовалась, но никто не мог меня ухватить, — в мечтах уже совсем офинившаяся барышня небрежно, царственной походкой вплывала в гостиную.
Потом была главная награда художника — пауза онемения и остолбенения. Пауза, чуть затянувшаяся, потому что портрет был настоящий — дорианогрэевский. Нора была готова биться об заклад, что лучше и похожее сделать невозможно даже зеркалу.
Она переводила взгляд от сохраняющего безмятежную матовость изображения на покрывающийся пунцовыми пятнами оригинал.
Крысина очнулась и молча, но яростно бросилась на Нору, попытавшись ударить ту по лицу. Что было роковой ошибкой нападающей стороны, тем более на чужой территории. Тренированная на степлере во время натяжки холстов, Норина длань была не в пример сильнее, да и чувствовала художница себя ни в чем невиновной. Крысинский выпад завершился ускоренным хорошим пинком полетом на лестницу, норковая шуба совершила тот же путь, а лязг тяжелой задвижки на бронированной двери Нориной квартиры совпал с потоком бранных слов, которые неудачливая заказчица многие годы заучивала, околачиваясь в окрестностях гостиницы МОСКВА.
Нора подошла к столу и подлила в стакан хорошего, в меру подкопченного, шотландского виски. Почти полностью растаявший лед всплыл миниатюрными хрустальными островками и дополнил аромат скотча весенней свежестью. Она глотнула с невероятным удовольствием, чувствуя катарсис перехода на новый уровень в своем творчестве, и отсалютовала стаканом картине. Портретная Крысина смотрела на нее, как обычно нелепо высокомерно, и этому не могли помешать два горделиво вознесшихся из затейливой прически серебристых козьих рога, на одном из которых повисла шляпка.
Нора растянулась на широком кожаном диване. Этот уголок, отделанный карельской березой она бартернула на одну из своих работ. Даже Авдотья тогда восхитилась ее предприимчивостью. Жаль, что Додо сейчас в Америке — самое время встретиться, почирикать о нашем, о девичьем. Хотя пусть лучше там, чем здесь. Ее дело агентское — работать на пользу Норы, не забывая о себе любимой. А что Авдотья никогда об этом не забывает, художница не сомневалась. В арт-кругах дилера называли Касаткой — то ли по Ожегову, то ли зоословарю. Она для художника была двусторонней как зеркало, в котором тот либо отражался во все своем великолепии, либо выглядела глухой стеной на пути к его славе. Кое-кто в ней души не чаял, считая ангелом во плоти, но это были люди незнакомые с деловой хваткой галеристки. Нора знала, что Авдотья ее обожает и воспринимает как свое творение, но в эйфорию от этого не впадала. Дружба дружбой, а дело делом. Нора нагляделась, что происходило и с теми, кто перечил Додо, — она о них забывала, а значит, слава, деньги, заказы переходили к иным фаворитам. Пока единственной избранницей Касатки была она, Элеонора Тиллих, — первая звезда на небосклоне российской живописи. Все остальные, более именитые, в галерее Неклюдовой были лишь красивой дорогой рамой для ослепительного таланта Норы.
Художница перешла из гостиной в просторную комнату, служившую ей мастерской. Портрет Додо занимал центровую позицию в шпалерной развеске Нориных творений не от желания сделать приятное Неклюдовой — он и в самом деле получился хорош. Авдотья с шизофренической педантичностью отслеживала каждую работу, которую Нора должна была представлять через галерею, и умела довести до белого каления всевозможными придирками к выписке мельчайших деталей. Правда, после этого полотна быстро находили себе владельца. А к своим портретам, которых Нора ей за десяток лет совместной работы сделала уже несколько, исключительно по собственной инициативе — ее дилер в тщеславии замечена не была, — Додо относилась равнодушно и ни разу не вмешалась в процесс создания для истории «парсуны» галеристки. Она не любила «рисоваться», зная, что уже навеки заняла место в истории искусств, благодаря работе с известнейшими мастерами кисти современности.
На картине Додо в утреннем шелковом халате с изящной кофейной чашкой в узкой, но сильной кисти, с темно-синим камнем перстня на мизинце, мечтательно, не глядя на зрителя, о чем-то размышляла за барочным кофейным столиком на балконе на фоне неведомого города, в небе которого летали дирижабли. Портрет был сделан классно, и потенциальные заказчики не раз хотели быть изображенными в такой позе, но Нора ни разу не выполнила подобного пожелания — рука не шла. Так естественно могла сидеть только Касатка, даже в расслабленном состоянии напоминающая натянутую тетиву.
Работать не хотелось, в пять часов дня в Питере уже начинались сумерки. За руль автомобиля сегодня сесть тоже нельзя — виски еще грело душу. Оставалось только высвистеть кого-нибудь к себе, коротать вечер в одиночестве сегодня не хотелось, а взрослая дочь-скрипачка уехала на гастроли с оркестром, и должна была вернуться только через полторы недели.
«Позвонить Толстому?» Но от этой мысли вдруг стало тоскливо. Норе не везло в личной жизни, что никогда не пришло бы в голову тому, кто не знал ее близко. Элеонора Тиллих по праву могла считаться красавицей. Среднего роста, с изумительной фигурой — результатом многолетних упражнений йогой, — светло-серыми глазами в сочетании с тяжелой волной длинных темных волос и не сошедшим еще окончательно адриатическим летним загаром, она выглядела прелестно и молодо — тридцатипятилетней вопреки своим пятидесяти паспортным. Она всегда привлекала к себе усиленное внимание мужской половины не только красотой, но и кажущейся мягкостью характера, неопытностью в сочетании с таким невероятным талантом. Как правило, это приводило к тому, к чему приводит непрозрачная вода неосторожного ныряльщика: те, что посильнее пытались взять руководство ее жизнью и врезались с разбегу головой в каменистое дно, а те, кто послабее в коленках, ничего в ее жизни менять не пытались и занимались исключительно взмучиванием водички в виде постоянного нытья «давай поженимся». «Поженимся» означало то, что индивид мечтает перебраться из своей захолустной однокомнатной живопырки в ее огромную роскошно отделанную квартиру на набережной Карповки и сложить свою скромную зарплату в тот же ящик, где Нора держала свои очень и очень солидные гонорары. Толстый был именно из этих — мелкий чиновник городской Думы. Его звали Николаем. Толстым прозвала его она за непозволительно лишний вес и любовь к чревоугодию. Она не любила Николая, более того, презирала, но он был из тех, кого пинать бесполезно — все равно не отставал. И Норе уже стали приходить в голову ипохондрические мысли, что именно Толстый —тот, с кем ей придется стариться, и она судьбою предназначена ему в награду «за долгую и безупречную службу». Хотя по поводу безупречности еще можно было поспорить. Да, он отдавал ей душу, но необходимость угостить пивом свою возлюбленную каждый раз вызывала в его тонкой организации некое смятение от опасению за собственную продовольственную корзину. Короче, он был жаден и прожорлив. И это были те тяжелые могильные камни, придавившие собой иные достоинства, кои у него, как и у любого другого, несомненно были. Нора мазохистки подумала, что радость Толстого от возможности на халяву налакаться отборного виски и подзакусить холодной телятинкой (в холодильнике были только обезжиренные продукты) с маринованным огурчиком покроет негатив, оставленный Крысиной, как бык овцу.
Она еще несколько минут посидела в кресле, размышляя, настолько ли ей тошно, чтобы увидеть Толстого и вышибить клин клином, и нехотя побрела к телефону. Она только протянула руку к трубке, как раздавшийся звонок заставил вздрогнуть от неожиданности. По частоте вызовов она поняла, что это межгород. Звонили из Америки и просили принять факс. Нора смотрела на выползающий листок и с удивлением осознавала, что это не от Додо. Также было удивительно, что ее дилер, которую она сама отвозила в аэропорт, еще не сообщила о своем прибытии. Хотя отсутствие по телевизору вестей о самолетной катастрофе утешало.
Факс содержал информацию на английском языке о том, что миссис Тиллих ждут через две недели в Нью-Йорке для заключения контракта на серию выставок. Приглашение уже отправлено в американское консульство, и ей будет оказано всевозможное содействие в скорейшем оформлении визы. С собой желательно взять 8—10 работ. Билет на самолет вместе с визой ей вручит сотрудник консульства Ольга Мансурова. Принимающая сторона гарантирует встречу, питание и проживание в течение месяца.
Норе стало тепло и радостно, звонить Толстому расхотелось — Авдотья начала работать и сразу вспомнила о ней, хотя по заказу Феликса увезла графические листы совсем другого художника. Она набрала номер мобильного телефона Феликса, который ей на всякий случай оставила Неклюдова. Сама Авдотья из-за безумной дороговизны роуминга, последовавшего за финансовым кризисом, оставила свою трубку дома. Оператор на английском языке очень четко сообщил, что абонент находится вне зоны досягаемости, и посоветовал перезвонить позже. Нора подумала, что Феликс конечно отключил трубку, чтобы ему не мешали обамуривать Додошку, и стала искать в справочнике номер телефона консульства для выяснения часов приема. В угаре приятных сообщений она как-то не подумала, что ее дилер всего несколько часов, как прилетела, а приглашение, на оформление которого с американской стороны требуется время, уже ждет в консульстве.
Феликс Дьяков мучился угрызениями совести и наслаждался этим редчайшим для него чувством. Он поступал плохо, очень плохо, и его могли за это сильно наказать. Почему-то подобная мысль вызывала приятное возбуждение. Он чувствовал себя, как лягушка в дождь, от мысли о том, что переживает в гостинице рыжеволосая галеристка. Те, кто его знали достаточно хорошо, были бы крайне удивлены, признайся он им в подобном. Ни в детстве, ни в отрочестве, ни в юности этот господин не принадлежал к братии мучающих беззащитных зверюшек или пускающего слюну при жестокостях в кинематографе. До недавнего времени это был абсолютно нормальный человек, показательно считавший, что степень обаяния мужчины в присутствии дам зависит исключительно от его готовности достать бумажник раньше других. Это было непоколебимым правилом, пока не изменила жена. Он не был верным супругом и, скорее всего, на следующий день после, увы, более чем очевидного для него факта, воспринял бы ситуацию более снисходительно, но красавица-супруга, имевшая достаточно независимый характер, несмотря на отсутствие других занятий, кроме благородной цели тратить заработанные им доллары, посчитала возможным не принимать пристыженную мину, а наоборот выложила о нем, его физиологии, его манерах, его происхождении кучу нелицеприятных подробностей, из которых явственно вытекало, что более она терпеть не собирается, даже за все сокровища мира. В результате бедной пострадавшей стороне оставалось только ретироваться из собственного дома. На следующий день адвокаты начали бракоразводный процесс, а Феликс запил. Он чувствовал себя ничтожеством, понимая, что отныне будет видеть себя не нормальным человеком, а стопкой банкнот. Жена, как оказалось, уже готовилась к новому замужеству, финансово он почти не пострадал. У него не было фактов, доказывающих ее неверность, а у нее были — сам дурак кое-что записал на кассету и положил в ящик письменного стола дома в кабинете. Его возбуждала мысль, что это может попасть в руки жене, хотя она туда практически и не заходила. Кто бы мог подумать, что ей, расписывающейся только на чеках от кредитной карты, захочется старомодно написать письмо подруге и отправиться в поисках листа бумаги в столь ранее малоинтересную зону! Он с ужасом осознал, насколько она его не только не любила, но и презирала, только тогда, когда жена, имеющая возможность по американскому законодательству здорово попить его кровушки, при встрече попросила только оплатить услуги ее адвоката и отдать недвижимость на побережье не бог весть какой ценности, куда она теперь всегда сможет уехать от любого мужа.
Феликс, наверное, сильно любил эту стерву, не родившую ему ребенка. Он упрекнул ее в этом при последней встрече и получил оплеуху в виде многоабзацного монолога, что такое дерьмо, как он, нужно стерилизовать, дабы не плодить уродов. Ему не от кого было услышать иное, так как для этого нужно было пожаловаться. Да вряд ли теперь он поверит обратному, посчитав приятное слуху товаром, за который платит. С тех пор Дьяков вздрагивал всякий раз, когда видел женщину с густыми, слегка волнистыми, рыжими волосами и ничего не мог поделать с отравленной пулей, застрявшей так глубоко, что с ней не мог справиться ни один из щедро оплачиваемых психотерапевтов.
Он никогда не забудет тот вечер, когда он, приглашенный как друг члена этого заведения, появился в Национальном Артистическом Клубе. Это была очень большая честь для него — американца без году неделя. Стать членом клуба, расположенного в уютнейшем особняке конца девятнадцатого века в самом центре Нью-Йорка, среди коих числились в обязательном порядке все президенты США и очень немногие звезды кинематографа, выдающиеся деятели культуры и делового мира, было очень трудно. Для этого нужно было быть американцем, а также иметь рекомендации двух членов клуба, пройти утверждение на совете попечителей, заплатить астрономический вступительный взнос и выкладывать его ежегодно только за право приходить на мероприятия, устраиваемые клубом, и, загодя предупредив, заказывать столик в клубном ресторане. Здесь собиралась истинная элита Нью-Йорка. Из иностранцев при их жизни в стенах этого здания в Грэмерси парке выставлялись только Дали, Пикассо и …Павел Ключарь. Именно на открытие выставки последнего, прибывшего из Москвы, и взял с собой Феликса его партнер по бизнесу.
Как странно складывается жизнь! Феликс, который со школы не посещал музеев и не купил до этого дня ни одной картины, переступив порог зала, внезапно решил, на что он потратит оставшуюся жизнь — он вернет себе себя. Конечно, мыслью это стало позднее, сейчас это было озарением. А дело было в том, у незажженного камина в изысканно-простом черном платье, держа в руке почти полный бокал брюта, стояла рыжая ведьма. Гости собирались. Художник и его жена, оба немолодые, без интереса, устало наблюдали за постепенно наполняющей зал разнаряженной толпой. Представитель от клуба объявил о церемонии открытия, и в центр вышли художник и… рыжая. Мелькали вспышки репортерских фотоаппаратов, телевизионщики вежливо, но настойчиво оттесняли посетителей из первых рядов. Рыжая заговорила первой — она представляла художника, как его галерист, ее английский был правилен и внятен. Потом художник по-русски благодарил пришедших, а галеристка переводила. Потом к ним хлынули журналисты, а гости разбрелись по выставке и к накрытым фуршетным столам. Феликс ощутил зверский голод и понял, что взволнован. Младенческий оргазм от заполненного желудка стал в последнее время его проблемой. На любое волнение организм требовал успокоения едой. Закуска было много, но облегченной, французской кухни, и Феликс глотал миниатюрные рулеты, корзиночки с паштетами, запивая сухим вином, пока не понял, что делает это механически, а сам не сводит глаз с рыжей. Он почувствовал, что испытывает к ней ненависть. Это ради нее собралась элита, в которую он, Феликс, очень состоятельный даже по американским меркам, никогда не будет принят. Почему-то ему в тот момент не пришло в голову, что барышня вообще-то была при художнике, чьи работы в манере византийских мастеров вызывали всеобщее одобрение. Она держалась как-то чересчур спокойно для такой ситуации, наверное, так держатся суперстервы или немеркнущие звезды, улыбаясь не широкой улыбкой, а скорее глазами, отвечая на вопросы газетчиков, сидя на банкетке горделиво прямо, не по-американски держа колени вместе, слегка, наклонив в сторону точеные ноги в очень модных сверхостроносых замшевых лодочках на невысоком каблуке. Эта женщина ему бы понравилась, если бы не мягкая шелковая волна густых рыжих волос, янтарно переливающаяся от поворотов точеной шеи с колье из черного жемчуга — последнего предложения известного даже в Америке японского ювелирного дома. Возможно, Дьякову было бы легче, знай он, что русская гостья чувствовала себя основательно перекушавшей таблеток брома и мечтала скорее очутиться в гостинице.
Потом он долго пытался понять, что на него нашло в тот момент: гениальное для его бизнеса озарение или помутнение рассудка на сексуальной почве. Феликс принял решение, еще до того, как сам смог четко мысленно проговорить, что жаждет получить. Дьяков решил заняться арт-бизнесом. Что это такое, он не представлял вообще, но знал, что сделает все с межконтинентальным размахом и, как иллюстрацию, он видел пригласительные в Национальный клуб вроде тех, которые показал на входе его приятель, подписанные им, Дьяковым… и среди присутствующих будет эта рыжая.
Феликс прятался за спины, чтобы она его не заметила, разыскивая приятеля. Тот беседовал с кем-то из знакомых рядом с картиной Ключаря «Вознесение Ильи-пророка», явно настроенных ее приобрести. Феликс взял со столика прайс. Цены на работы были для него несколько более солидными, чем хотелось бы, и все же кто-то все равно хотел это приобрести. Дьяков пристально стал разглядывать полотно и не сразу ответил на вежливый вопрос своего партнера «нравится ли самому Феликсу работа его в прошлом соотечественника». Дьяков, как сказали бы маршаны, попал в плен холста, и вдруг ему так защемило душу это истинно русское почитание пророка — «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится». Маленькая церквушка на Ржевке рядом с бывшими пороховыми складами, куда он один раз попал по причине огромной очереди в отделении ГАИ (находившемся неподалеку, и нужно было убить время), вдруг показавшаяся столь значимой в своей скорбной малости и неприметности, как кажутся малыми те грехи, за которые бог наказывает по большому счету. Феликс почувствовал себя русским, как Ключарь, наверное, так себя чувствовала та рыжая и гордилась этим родством. Он посмотрел снизу вверх на собеседников и как-то очень тихо, будто не хотел, чтобы его слышали другие, произнес:
— Я бы хотел ее купить себе в офис.
Дьяков понимал, что поступает неправильно, во-первых, это было слишком шикарно для его офиса, во-вторых, не стоило так заносчиво перебегать дорогу, по выражению лиц конкурентов это было очевидно, но что-то внутри подсказывало ему большие деньги. Он чувствовал их присутствие, как желающий пообедать в незнакомом городе сначала чует аромат пищи, а потом видит кафе. И это, и выражение их утершихся лиц подсказало ему правильный ход.
— Вы простите мою некомпетентность, я действительно, имею представление только о русских художниках, — он блефовал, как дешевый авантюрист, поджимая задницу от мысли, что примитивная терминология выдаст его, как длинные уши осла, — не могли бы вы мне порекомендовать консультанта по современному американскому искусству. Мне хотелось бы сделать небольшую образовательную выставку в России.
Он перевел стрелки на безопасный путь. Ему дали визитку и сказали, когда позвонить. На дорогой карточке значилась имя сенатора, о котором его приятель упоминал чуть ли ни с придыханием.
Он еще раз обернулся к картине и сделал все, чтобы его голос звучал ровно и с достоинством:
— Возможно, мой кабинет будет слишком бедной оправой для этого шедевра, извините, что прервал вашу беседу. А вот когда Пол освободится, надеюсь, он мне поможет что-либо выбрать на вкус истинного американца.
Феликс подчеркнул слово «истинный». Пол маниакально, подобно тому, как до недавнего времени в российских столичных городах подразделялись на «коренных» и «лимиту», гордился многоколенчатым техасским прошлым. Феликс считал его недоумком, но бизнес держался на связях Пола, женатого на племяннице высокопоставленного чиновника из департамента Нью-Йоркской мэрии, и портить с ним отношения было более, чем чревато.
Пол освободился быстро — сенатор, похоже, не был им очарован, и просто излучал восхищение Феликсом, который заинтересовал собой столь важную персону.
Пользуясь случаем, Дьяков поручил ему договориться о приобретении несколько графических листов на тему евангельских сюжетов ( ему это было более доступно по цене) и получить от рыжей ее координаты в России под каким угодно соусом.
Он чувствовал себя живее всех живых. Он наполнялся восторгом предвосхищения глобальной катастрофы, взрыва сверхновой звезды, чувствуя в себе мощь, с которой он вцепится в столпы устоявшегося рынка и тряхнет его, как Самсон, униженный Далилой и повергнувший своих обидчиков. Дьяков понимал, что ведет себя, как параноик, но распиравший его прилив энергии не хотел подчиняться никаким рассудочным приказам, диктующим отвлечься от обиды на рыжую бабу и постыдного желания взять реванш. Добыча сидела на банкетке и не подозревала о предстоящем пленении. Феликс с почти экстатическим удовольствием наблюдал, как она равнодушно-любезно беседует с Полом, берет его визитную карточку и, о, святая простота, дает свою. Издали он не увидел, а скорее уловил скромное серо-голубое тиснение на нарочито неровной поверхности бумаги и даже почувствовал его на ощупь. В этот момент рыжая обернулась в его сторону, но охотник уже знал, что она почует его интерес, и с видом единомышленника улыбался даме королевского возраста, по-старчески внимательно разглядывавшей полотна. Ловушка захлопнулась, но жертва этого еще не знала. Дьяков вышел в бильярдную, из которой хорошо просматривался выход из только что покинутого им зала, и присел на диванчик под портретом какого-то политического деятеля в форме ВВС, вероятно, уже ушедшего в мир иной. Весь старинный особняк, как и эта относительно небольшая комната, был заполнен произведениями искусства и Дьяков их вдруг увидел. Это было продолжение того шока, которое он испытал только что при встрече с работами Ключаря — мучительно-сладостная истома постижения дотоле неведомого и принятия в избранные. Схема дальнейших действий вычерчивалась отчетливыми жесткими линиями. Он увидел выходящего Пола. Отданная визитная карточка была с уже прочувствованными им и поэтому знакомыми серовато-голубыми буквами, но имя на ней значилось такое, какое никак не могло быть у рыжей, и он сначала подумал, что барышня дала не свое, но на память пришло, что примерно так, но на американский манер, звучавший, как Афтья, к ней обращался представитель клуба. АВДОТЬЯ НЕКЛЮДОВА — это имя ломало ту схему, которая только что была так наглядна, как если бы при сборке механизма оказался шуруп большего размера, чем заготовленное под него отверстие. Вдруг пришло на ум сравнение: он не знает, что сейчас перед ним: редкая удача грибника или его сверхядовитый двойник. И это сравнение, столь необычное для рационального ума преуспевающего делового человека, ему вдруг понравилось. Это думал другой Феликс — более артистичный и масштабный. Пол смотрел на него с любопытством, и Дьякову было понятно, что его американский партнер совсем иначе представляет ситуацию, нежели он — истинно русский мужик. Феликс улыбнулся:
— Как ты думаешь, зачем мне все это нужно?
Пол откровенно засмеялся:
— Извини, друг, но мне кажется, что картины тебе не очень нужны, разве что в придачу к этой девушке.
Феликс ничего не сказал. Но когда они вышли на улицу и свежий ветер одним порывом сдул с них пахнущий винными парами клубный уют, прежде чем расстаться, Дьяков не по нью-йоркски, давно забытым движением, поднял голову и увидел, что еще один порыв ветра прорвал подпираемую небоскребами тучу, и в эту прореху посыпались звезды, дрожащие во влажной тьме. То, что он ощутил там, внутри здания, оставалось с ним. Он повернулся к Полу, подумал, что у того есть неоценимое качество для ведомого партнера — выполнять последнее указание, забывая о предыдущем, и почти нежно произнес:
— Слушай, ковбой, ты когда-нибудь научишься чувствовать запах денег еще до того, как они окажутся в бумажнике?
Авдотья потратила десять долларов из оставшихся тридцати, чтобы купить телефонную карту, и поняла, что сделала это зря. Мобильник Феликса сообщил ей, что абонент недоступен, а секретарь офиса Рокфеллер-центра, что господин Дьяков срочно улетел в Колумбию и никаких распоряжений на ее, Авдотьин, счет не оставил, кроме оплаты ее проживания в гостинице. Радостным в ее первое утро в бродвейском отеле было только одно: до девяти утра в большой титан в коридоре наливали бадью жидкого кофе и ставили сахар и молоко. Так что без утренней чашки, пусть даже только напоминающей благородном напитке, она не осталась. А вот что делать дальше, она не знала, не читала и даже не видела в фильмах. Мысль о том, что подобное было когда-нибудь, и кто–то, пусть даже в книжке, нашел выход, ее посещала. Кроме альпийского нищенства, правда, ничего не вспомнилось. Впрочем, надо признаться, эту идею госпожа Неклюдова не отбросила окончательно. После посещения душевой, напоминающей о бытовых комнатах на строительном комбинате, где она один раз была на экскурсии, и не имея банного халата, что это значило, что ее свитер и джинсы с ключом от номера могли увести на «раз», с мокрой головой, вымытой мылом (как она будет выглядеть в результате лихорадочного вытирания более чем влажным полотенцем, думать не хотелось), она сидела на кровати и пыталась не смотреть в зеркало. Утешением служило одно — страховка. То есть голодный обморок гарантировал первую помощь и больничную кашку, но это если она упадет в нужном месте, а не когда найдут ее бездыханную, с весом, о котором мечтают топ-модели. Неутешительно было и то, что в ее итальянском прикиде милостыню не попросишь. Можно было конечно обратиться в православную миссию, но ее еще надо было найти, а денег на метро было на четыре поездки, да и обувь не способствовала пешим прогулкам. Имея опыт похудения, Авдотья знала, что продержится три дня без еды спокойно, а за это время могут произойти и некие изменения. Но чтобы изменения произошли, надо было что-то делать самой. Единственное, что она сейчас могла сделать, — это сменить обстановку. Она вышла из гостиницы и спустилась в подземку, благо вход в них был чуть ли не в каждом квартале Бродвея.
Среди джинсово-кроссовочной публики ее сапожки на шпильках, длиннющее, скорее для подиума, а не улицы, мягчайшее кожаное пальто с тончайшей из стриженой норки подстежкой, длинные лайковые перчатки и сумка из кожи рептилии выглядели так странно, что от по-американски тщательно скрываемых любопытных взглядов соседей по вагону хотелось провалиться сквозь землю. Она выдержала только до Таймс-Сквера. Первое, что она услышала, выйдя на перрон — это были звуки фортепиано. Авдотья помотала головой, уверенная в галлюцинации. Галлюцинацией оказался темнокожий пианист довольно объемных размеров с копной даже издали заметно неопрятных косичек. Электрическое пианино с колонками стояло между перронами, к которым каждую минуту с ревом подлетали электрички. Он играл шубертовские песни, периодически заглушаемые шумом вновь прибывших составов. Авдотья стояла, как зачарованная: большей нелепости она себе и представить не могла. Пианист из него был, как из дерьма пуля, а Шуберт на перроне как «здрасьте». Ей вдруг вспомнилось, как в одном прибалтийском городе поезда дальнего следования по традиции встречали бодрым маршем, и… руки просто зачесались. Ее мамочке пришлось потратить немало энергии, чтобы дочка с непоседливым характером все же закончила школу при Ленинградской консерватории, и ее Додо, в отличие от других одаренных однокашников, сие занятие не забросила, а даже позже, уже учась специальности, далекой от музыки, продолжала брать уроки игры на фортепиано у известного профессора. Она подошла к толстому маэстро. Тот улыбнулся ей широкой улыбкой, не требующей услуг дантиста. Авдотья подождала, пока закончится «Мельник», на которого у нее была стойкая аллергия со времен хоровых занятий.
— Парень, ты отдохнуть не хочешь?
Он ухмыльнулся:
— А ты мне хочешь заплатить за молчание?
— Может быть, если получится. А пока уступи даме место.
Хозяин пианино удивился, но покорно встал.
Авдотья села на раскладной стульчик, сложила перчатки в сумку, и, не снимая ее с плеча, заиграла «Венгерскую рапсодию». То ли акустика была такая, то ли исполнительница, но музыка грохотнула такой мощью, что на перроне не осталось никого, кто бы не обернулся в сторону новоявленной исполнительницы. Она играла, прикусив губу, с такой злостью на все эту гребаную Америку и на себя, дуру заморскую, что, казалось, и электрички притихли. Отыграв Листа, она «урезала» Шопеновский «Революционный этюд», затем Скрябина. Она играла остервенело одно за другим, даже не задумываясь что. Голова с косичками периодически мелькала перед глазами, наклоняясь за внешнюю стенку пианино. Рахманиновский концерт она прервала на половине — не было сил и перед глазами плыло. Мелькнула мысль, что надо быть последней идиоткой, чтобы творить подобное и голодный обморок может быть прямо здесь.
Она опустила руки на колени и тупо посмотрела на ногти с еще не облупившимся золотистым лаком. Потом перевела взгляд на толстого хозяина. Он смотрел на нее оценивающе. Нужно было что-то сказать и Авдотья сказала:
— Я что-нибудь заработала?
Рука с короткими сосисочными пальцами полезла в карман и протянула двадцатку.
— Если хочешь, можешь продолжать до двух часов.
Она взяла деньги и вдруг почувствовала такое облегчение, будто ее пригласили работать экспертом в Лувр. Мир оказался гораздо добрее, чем казался полчаса назад.
Ужасно хотелось есть.
Будь хорошим мальчиком, купи мне яблочный пирожок и стакан шоколада в МакДональдсе, а я пока поиграю.
Она не успела отыграть и пару вещиц, как он появился с двойным гамбургером, поллитровой колой и заказанным пирожком с какао, которое здесь упорно назвали шоколадом. Авдотья уже импровизировала что из смеси советских оперетт и голливудских вестернов и естественно не могла слышать, как на другом конце платформы малозаметный светловолосый юноша в кожаной куртке говорил кому-то по теле фону:
— Она здесь, на Таймсе. Что делает? Вы не поверите! Играет на пианино с каким-то негром. Да, не шучу! Сами послушайте, — и повернул трубку сотового микрофоном в сторону Неклюдовой.
Норе не пришлось проходить, выстаивать очередь в американское консульство и проходить какие-либо собеседования. Она дозвонилась до Ольги Мансуровой, заполнила анкету и стала ждать визу. За один день за небольшую мзду без проволочек ей оформили картины на вывоз. Оставались только приятные занятия в виде подбора гардероба, которым она будет покорять Америку. Телефон Феликса не отвечал, но ее это не волновало. До получения визы и вылета оставалось полторы недели. Работать категорически не хотелось и оставалось только заниматься собой и вести светскую жизнь. Толстый как-то в суете забылся, хотя периодически давил на ухо своим телефонным нытьем по поводу встречи и отсутствия нежности и тепла в их отношениях. Разумеется, это никак не усиливало желание услышать подобное воочию. Да и проблема у Норы была из глобальных: «что надеть». Помотавшись по миру, она уже знала, что российский псевдоитальянский стиль в других странах привлекает внимание славянизмом, а выделяться по национальному признаку ей не нравилось. А международный джинсовый стандарт не позволял прохладный предзимний сезон. Решение пришло, как подарок Деда Мороза — за поцарапанными стеклами старой витрины недалеко от знаменитого Ломоносовского фарфорового завода, куда она поехала прикупить чашечек костяного фарфора, столь радостно приветствуемого в качестве презента за границами великой и могучей, сквозь брызги грязно-рыже-серой снежной каши, отлетающей от покрышек ее автомобиля, она успела что-то разглядеть. «Что-то» оказалось чудным шерстяным комплектом из некрашеной пряжи, состоящим из длинной юбки, шарфа, свитера и широкого, как плед, пальто с деревянными пуговицами. Все это по совершенно приемлемой цене за километр кричало об авторской работе, и было ей к лицу, как детсадовке костюм «снежинки».
Захотелось это дело отметить, и в продуктовом магазинчике на Вознесенском проспекте счастливая владелица обновки по понятному для каждой женщины порыву устроить вечеринку в стиле «женсовет» для демонстрации нового и пересмотра старого наполнила пакет закусочной снедью, положив сверху ювелирно нарезанную продавщицей говяжью вырезку в тончайшем полиэтилене.
Он ждал ее у дверей. И это был рэкет. По выражению его глаз, с откровенно кобелиным выражением, Нора поняла, что лучше не поднимать крика и не делать лишних движений, а нужно молча отдать сумку. Они смотрели друг на друга долю секунды, но тяжелый взгляд темных глаз с покрасневшими белками, сипловатое дыхание, и, как показалось Норе, откровенное насмешливое превосходство сильного над дурой-бабой, очевидно предсказывали исход попытки к сопротивлению.
Нора попыталась овладеть ситуацией, нарочито неторопливым движением достала вырезку и протянула в сторону агрессора. Похоже, тому стало стыдно, и он раскаянно отвел взгляд. Нора заметила, что агрессор в ошейнике, но без поводка. Это был ротвеллер — порода, которую Нора органически не могла выносить, но этот, похоже был голоден и одинок… Нора развернула упаковку и аккуратно, полиэтиленом вниз положила на асфальт рядом с псом, тот посмотрел на нее со скорбью всего своего племени, и, тщательно обнюхав, отвернул морду.
— Лопай, вымогатель, — теперь ей было жалко не собаку, а вырезку, бездарно распростертую рядом с урной.
— Шамбор, можно.
Нора как зачарованная следила за тем, как Шамбор виртуозно, показывая белейшие клыки, невероятно огромным розовым, как и сама сырокопченая вырезка, языком заглатывает непонятно для чего почти прозрачно нарезанные ломтики.
Хозяин этого агрегата для поглощения мяса имел приятный баритон и стоял поодаль. В мутном свете фонаря и пелене мороси Нора могла разглядеть только довольно высокую фигуру в по-зимнему бесформенной одежде.
— Вы нас простите. Он очень был избалован в еде, а теперь, в силу обстоятельств, вынужден довольствоваться малым — собаке же не объяснишь, какие бывают проблемы. Вот и нашел способ воздействия на сострадательные души.
Нора хотела спросить почему Шамбор без поводка и намордника, но сообразила, что ответ уже был.
— Подождите меня.
Нора вышла из сияющего проема с продуктовыми запахами, груженая костями, дешевыми сардельками и пакетом овсянки. Протягивая увесистый пакет владельцу, она уже знала, что что-то делает не так: лицо мужчины было красиво не только от природы, но и той холеной красотой, которую создают дорогие бритвенные принадлежности, и даже сквозь уличную гарь пробивался аромат качественного парфюма, бесформенная, на первый взгляд, куртка, оказалось, имеет на нагрудном кармане изящно вышитый логотип, которым заманивают витрины дорогущих бутиков. Мужчина смотрел на нее с недоумением и с этим же выражением на нее смотрел подлец Шамбор, на которого, как на свидетеля для своего оправдания, беспомощно перевела взгляд Нора. Рука с пакетом уже почти опустилась, когда ее аккуратно освободили, почти выдернул из зажатой в смущении ладони пластиковые ручки.
— Спасибо. Как вы догадались, что я на мели? — баритон звучал почти убедительно.
— Врете вы все… — а вот Норины грудные нотки были неоспоримы.
— Вру, и материальный ущерб возместить не предлагаю, а вот на ужин пригласить был бы рад прямо сейчас, если вы ужинаете после восьми, конечно.
Нора в последних словах уловила какую-насмешку и подумала, что он не любит женщин, которые «после восьми не ужинают», и это ее удивило — таких должны любить все, особенно такие, как он, а еще, что ей не хочется ехать домой, потому что она себя чувствует идиоткой и не хотела бы оставлять эту ситуацию таковой.
— А куда пускают с Шамбором?
— Увы, пока таких мест не знаю, да и не свою трапезу он переносит очень тяжело, поэтому придется ему провести вечерок дома. Через пару минут я вернусь, а вы пока решите, чего именно жаждете отведать.
Нора несколько растерялась, поскольку ожидала тривиального — приглашения к нему домой, или наоборот, что напросятся к ней. Это был бы повод вежливо отказаться и утешить себя, мол, «видали мы таких» и сразу все забыть. Она чувствовала себя слишком легкой добычей для этого плейбоя, который не мог не нравиться и хорошо это осознавал. Еще она подумала, что он даже не спросил ее имени и, если получится, все можно попробовать обставить по крайней мере как приключение, тем более, что на маньяка хозяин Шамбора похож не был, а она уж точно не выглядела желанной добычей альфонса в намокшем песцовом полушубке и с ненакрашенной физиономией.
— Я буду в машине, — она кивнула в сторону облепленного грязью автомобиля.
Он был на месте, как и обещал через пару минут — ровно столько понадобилось Норе, чтобы достать из сумочки помаду, покрутить ее в пальцах и положить обратно — было бы забавно, если бы он вернулся и увидел, что то, что было похоже на утопленницу, приукрасилось самым стандартным способом. Тем более, что такому кобелю, приглашающему поужинать первую встречную, это должно было быть едино. Нора категорически решила держать ситуацию под контролем и не расслабляться рюмкой, ссылаясь на необходимость быть за рулем.
Он подошел со стороны водителя и попросил Нору пересесть. Сам сел за руль, отвел машину на близлежащую стоянку и попросил ее пересесть в другую — новую, с гораздо большим салоном и солидной марки. Нора не задавала вопросов, устроившись в таком комфортабельном кресле — ей было интересно, а это радовало уже само по себе. Он заговорил первым, пока прогревался мотор:
— Разумеется, можно договориться о месте встречи или куда за вами заехать, дать возможность вам ее отогнать самой, но есть опасность, что у вас может пропасть аппетит.
Последние слова, как показалось Норе, прозвучали с некоторым подтекстом, и она не осталась в долгу:
— Да, голодной я себя очень редко чувствую.
Ее спутник отреагировал так, что ей навсегда запомнилась та смесь испуга, восторга с невероятно терпким ароматом интриги, пахнущая его туалетной водой, которую она ощутила:
—Я в этом не сомневался с первой секунды нашей встречи, поэтому особенно польщен вашим согласием… госпожа Тиллих.
Норе захотелось провалится сквозь пол, а лучше еще дальше и оказаться сразу в Америке, поближе к Додо, которая сразу бы подсказала, как себя вести, когда ты находишься в позиции страуса, спрятавшего голову в песок, и своим легкомысленным поведением губящей репутацию звезды. Она еще не привыкла быть настолько узнаваемой, хотя ее лицо, благодаря подруге-телевизионщице мелькало на канале «Культура» с завидной частотой, и Додо не раз ее предупреждала о необходимости вести себя с большей оглядкой.
Ей стало так неловко, и это было так заметно, что ее визави выключил мотор, повернулся к ней и очень четко, может, даже излишне четко произнес:
— Нора, во мне вы имеете наипочтительнейшего поклонника вашего таланта. Не так давно я приобрел в галерее на Невском полотно «Дионис»…
Нора вспомнила, что об этом ей рассказывала Додо, как приходила шикарная пара. И жена хотела купить в столовую цветы, а мужчина настоял на жанровой сцене. Мужчина Додо понравился — он был высок ростом, похож на прибалта и имел приятный баритон. Судя по тому, что их мнения не совпали, Додо показалось, что отношения у пары не очень нежные, тем более, что мужчина был со своей спутницей не особенно любезен. Додо она показалась красивой, но домохозяйкой. Он оставил визитку, и Додо запомнила его имя, она всегда хорошо запоминает редкие имена…
— Виргис, — Нора уже успела взять себя в руки, — Я права?
Он кивнул, перебитый на полуслове, несколько ошарашенный такой осведомленностью.
— Мне очень приятно познакомиться с человеком, который столь высоко ценит мою работу, и я буду рада увидеть вас с супругой в своей мастерской в любое удобное для вас время.
Она уже положила пальцы на ручку дверцы и была готова выйти из машины. В душе было муторно. Нора впервые испытала это состояние «положение обязывает» и сопутствующий ему стыд за свой промах.
Виргис взял ее руку, и Нора почувствовала, что лучше ее не выдергивать — он держит крепко, и опять почувствовала растерянность.
— Нора, я поступил опрометчиво, назвав ваше имя. Поверьте, я был уверен, что вам это будет приятно, иначе поприкидывался подольше. Возможно, оправданием послужит то, что вы Нора Тиллих я сообразил только сейчас, когда вы сели в мою машину. До этого вы подали мне и собаке милостыню. И нам это было приятно.
— Разве?
— Иначе бы мы не взяли. Кстати, Шамбор, перед моим уходом, млея от счастья, глодал кость от щедрот вашей милости.
— А почему вы его сами не угощаете?
— Он недавно переболел и месяц сидел на овсянке, как приказал ветеринар. Согласитесь, что любой представитель его породы после такого поста за кусок мяса и хозяина, и душу продаст. Так вы решили, что мы сегодня едим?
— Рыбу.
…
Нора открыла глаза и подумала, что их снова надо закрыть, уснуть, а проснувшись, решить, что все это приснилось. Тогда все будет нормально. Сейчас все было не так, потому что голова Виргиса лежала на подушке рядом, а у Норы было странное желание почувствовать себя Юдифью или хотя бы ударить по этому красивому и во сне лицу. Он ее обманул. И это было так оскорбительно, потому что в ее возрасте такого быть не может. Ее нельзя обмануть. Это только можно ей самой сделать вид, что это так. Они ужинали в чудном ресторанчике у Исакия и говорили о замках Луары, которыми восхищались, и откуда ротвеллер и получил свое имя. Она пила чудесное пино, он — минеральную воду. Напиток ей понравился, и Виргис на пути на стоянку заехал в какой-то чудный магазинчик и вышел с большим пакетом. Отогнали его понтиак на стоянку, он сел за руль ее лошадки и отвез домой, помог донести до дверей пакеты, а у дверей поцеловал и… Нора не смогла сказать «нет». Стандартно, как «твою мать», даже пакет с напитками открывали уже «после». Она стояла под душем, дрожа от омерзения к самой себе, и с ужасом думала, как себя вести. Ее тело просигналило «хочу — дай», когда она протягивала пакет с собачьей едой. А оно никогда не ошибалось, но разум говорил, что она, как шлюха, спала с чужим мужем, а такого Нора себе никогда не позволяла.
Когда она вышла из ванной в столовую, Виргис, уже одетый, закончил говорить с кем-то по мобильнику.
— Я предупредил, что задерживаюсь, чтобы выгуляли Шамбора. Хочу попросить у тебя чашечку кофе.
Он улыбался как будто ему принадлежал весь мир, не испытывая смущения. Нора поняла, что ненавидит его.
Она молча стала засыпать в термос кофе, как научили заваривать в Швеции. Он подошел и нежно обнял:
— Норочка, какое у тебя замечательное имя. Мне рядом с тобой так легко дышится.
Нора молчала, боясь, что сейчас он скажет что-нибудь оправдательное о своих неудачах в семейной жизни, и ей придется это слушать. Она пыталась догадаться, что он врал жене, когда просил, чтобы та выгуляла собаку, пока его любовница была в душе, и все это, происходящее в ее доме, было так гадко и пошло…
— Ты сегодня вечером свободна?
Нора поняла, что с нее хватит.
— У тебя есть семья и… думаю, этого достаточно.
Виргис посмотрел на нее и ничего не сказал, но уголки рта как-то странно подергивались. Они молча пили кофе, пока он не поперхнулся, и, откашлявшись, не расхохотался.
— Норка, ты прости, но если бы ты себя сейчас видела — обиженно-нахохлившуюся, так похожую на ребенка, выдавшего «я с тобой больше не вожусь»! Ну, ты бы хоть спросила для начала: женат я или нет? Ну, чистое дитя!
Нора почувствовала, что щеки начинают гореть.
— В галерее сказали, что ты был с женой.
— Для подобного заявления не было никаких оснований.
— А кто собакой пошел гулять?
— Соседка. Мне же иногда уезжать надо. Тогда оставляю на ее попечение.
— А у тебя дети есть?
— Два сына. Они в Вильнюсе с матерью.
— Виргис!
— Что?
— Пойдем сегодня в бассейн кататься на водных лыжах.
—
Альбина молча молола ароматные зерна, молча засыпала их в кофеварку. Она знала, что это когда-нибудь случится, но такое все равно накрывает подобно снежной лавине, и справочники по самовыживанию только настоятельно советуют не терять присутствия духа и делать движения, будто ты плывешь и уже вот-вот берег. Виргис врал и знал, что она это понимает. Он не играл в никакой бильярд и ночевал не у друга. Они прожили вместе четыре года — время достаточное, чтобы считаться супругами. Но на бумаге это не зафиксировали. Альбина не работала, понимая, что карьера модельера, каковым она себя называла, не состоялась. Да, собственно, ее и не было — корочка диплома техникума со строчкой «конструктор-технолог по пошиву одежды», да пара попыток с подругой — трикотажницей Кларой сделать свою коллекцию. У подруги теперь свое ателье и масса головной боли, правда, всегда имеет приглашения на Всероссийские дни Высокой моды, а она, Альбина, уже привыкла принимать приглашения как зритель, способный осчастливить модельера покупкой. Это ей нравилось больше. Виргис был галантен и не прижимист. И она понимала, что вытащила счастливый билет, встретив такого мужика, и не чувствовала угрызений совести, сделав все, чтобы он развелся со своей женой — серьезной статной литовкой, не пожелавшей терпеть амурные выверты своего красавца-супруга. Альбина знала, чего жаждут мужчины дела, уставшие от процесса зарабатывания денег —чувствовать себя моложе, секса и материнской заботы. И она давала это без особых усилий. В магазинах было достаточно эротических игрушек и видеокассет с инструкциями к применению. Для омолаживания хватило похода в магазин и покупки одежды, менее официозной чем та, которую он носил до этого. А чтобы у ее нового подопечного не было позывов ходить в места, где могут быть соперницы, существовал старый, как мир, способ организации свободного времени малолетних — спортивные секции. Альбина устроила Виргису три раза в неделю совместных занятий теннисом и два раза фитнесс-центр, а в выходные — культурный досуг. Она не могла пожаловаться на бесцельно прожитые годы — он ей купил и обставил квартиру на Черной речке, которая сейчас сдавалась и позволяла иметь личный доход, автомобиль и очень приличный гардероб с солидными для среднего класса драгоценностями. И, разумеется, «пошла вон, дура» услышать в ее планах на ближайшие годы не было, даже если Виргис этого хотел.
Он сидел за столом в позе хозяина и не делал попытки заговорить. Сегодня ночью произошло что-то, что рассекло спокойную жизнь Альбины взмахом косы, сколько не тяни —исход ясен. Но она решила потянуть время как можно дольше — она должна срастить все заново, иначе ей уже не подняться, она «уже за тридцать», а Виргисы стаями по улицам не рыщут в поисках ей подобных.
— Ги, милый, ты не хочешь чуть-чуть прилечь подремать, а потом выпить кофе — все-таки бессонная ночь — не лучшее перед работой.
Она не смогла скрыть иронию в ангельских интонациях. И Виргис это почувствовал.
— Нет, дорогая, я успел вздремнуть и чувствую себя на редкость бодрым.
У Альбины похолодели ноги — это был вердикт. Его взгляд был чуть ли не враждебным, а причина ее провала оставалась тайной. Она и раньше замечала с его стороны некоторую раздражительность, но заставляла себя делать вид, что ничего не случилось, удваивая усилия в домашних заботах и очаровывании его коллег своими кулинарными способностями и светскими манерами. Лавина наваливалась и становилось все тяжелее. Она чувствовала, как не хватает дыхания, и слезы предательски пощипывают глаза. Плакать ей было нельзя — нос сразу распухал, глаза краснели и несколько часов продолжали держать такой вид, да и Виргис не выносил слез, а сразу уходил. А вот этого нельзя было допустить. Она решилась на кардинальный шаг — отпустить кобелю поводок.
— Дорогой, у меня в последнее время какие-то проблемы с печенью. Даже сейчас ощущаю. Ты не позволишь мне съездить на несколько дней на курс очистки, я думала и тебя сагитировать за компанию, но ты, слава богу, в этом не нуждаешься. А приходить готовить может моя сестра.
Это было правильное решение — пусть они ужрутся сексом и успеют надоесть друг другу. А от услуг приходящей кухарки, он, разумеется, откажется. Она вернется похудевшей и поздоровевшей. А там посмотрим. В этой клизмовке народ солидный тусуется.
— Разумеется, дорогая. Я заметил, что в последнее время ты уж чересчур себя ограничиваешь в еде.
Альбина расслышала издевку в последних словах, но взяла себя в руки, хотя очень хотелось ответить, припомнив ему и битюжью породу его бывшей благоверной, да и его нажранное сосисечно-пивное брюхо, убрать которое стоило ей немалых усилий и такта. Это было незаслуженно, это было очень обидно, и она вдруг осознала, что ничего уже не вернуть. Но и выбросить себя, как старую перчатку, она не даст. Легким движением желанной женщины, на которую смотрит влюбленный (о, это было неплохо отработано!) Альбина встала из-за стола, летуче улыбнулась, нежно, как только могла, коснулась губами его щеки и отправилась звонить в клинику в расчете, что он услышит разговор и не будет сомневатья в своей свободе. Из другой комнаты она увидела, как Виргис подошел к недавно приобретенной в галерее Неклюдовой картине и как-то нежно и мечтательно коснулся подушечками своих длинных пальцев изображения вакханки, которая, по словам владелицы галереи, была похожа на саму Нору Тиллих.
Авдотья хорошо понимала, что подземка — это не то место, где можно расслабляться. Она уже успела отметить и разговор своего «толстячка» с таким же толстым и темнокожим, но столь обильно обвешанным золотыми украшениями, что сразу становилось ясно, «кто здесь хозяин», который явно задавал вопросы о ней, перонной музыкантше. Требовалась легенда, потому что говорить правду было нельзя, иначе… Вариантов было много, но ни одного хорошего.
За время жевания гамбургера она придумала легенду, за время дожевывания пирожка ее отмела. Но ее никто ни о чем не спросил, и молча отдали двадцатку, не вычтя за еду. Додо знала, что хозяин пианино оставил себе в несколько раз больше, но была очень довольна и этим.
— Завтра можно поиграть?
Толстячок молча кивнул и сел сам оглушать пролетающие электрички. А она, экономя деньги, не стала подниматься наверх, чтобы не тратить лишний талончик, а села в вагон и вышла за пару кварталов от гостиницы. Супермаркет долго искать не пришлось, но то, что в России стоило копейки, здесь смотрелось в долларах очень неприятственно. Спасение находилось в корзинах уцененного товара, и Додо в своем бутиковом прикиде рылась, как крыса, под недоуменными взглядами продавщиц и секьюрити в поисках уцененного шампуня с подходящим к критической черте сроком годности. Пара яблок и пачка крекеров стоили половину ее дневного заработка. Она чувствовала себя безумно усталой, непривычная еда давила желудок. Но в кармане было, хотя и мало, но достаточно, чтобы прожить завтрашний день, а она уже поняла, что счет идет на каждый день, которых у нее впереди еще тат много. Как ни странно, но к Дьякову она не испытывала ненависти, подумала почему-то, что его арестовали, например, за неуплату налогов, или еще какое-нибудь нарушение. Было бы хуже, если бы он погиб, тогда гостиницу бы точно не оплатили, и это было бы намного страшнее. Она подошла за ключом к портье.
Коротко стриженый блондин приятной наружности, улыбаясь той самой идеальной улыбкой, которая говорила о врожденной доброжелательности, подал ключ и в рамках обязательной любезности осведомился о том, понравился ли ей первый день в Нью-Йорке. Авдотья подумала, что для такой засранной гостиницы обслуживающий персонал слишком хорош. И попыталась так же любезно ответить, что очень впечатляет, но у нее сегодня были рабочие встречи, и мало что удалось посмотреть. Непечатные выражение, хотя и на родном языке, выскочили как-то сами собой в завершении текста. Она имела в ввиду не только славный город небоскребов, но и его гипотетическую маму. Авдотья очень редко, можно сказать, считанные разы, использовала эту эмоциональную часть русской речи столь затейливо. И не собиралась за границей демонстрировать подобное, дабы не выдавать свое гражданство, как это ей нередко приходилось наблюдать не только на фешенебельных пляжах Средиземноморья, но и в таких далеких от брутальности местах, как Лувр, или Трафальгарская площадь. Русские были уверены, что их никто не понимает, и, скажем так, расслаблялись, впечатленные экзотикой.
По реакции молодого человека Авдотья сообразила, что лучше бы она и сейчас этого не делала — его брови подпрыгнули, а глаза округлились. Такая маска продержалась долю секунды и переросла в гримасу гомерического хохота. Смеялся он долго, на вдохе безуспешно пытаясь остановиться и извиниться. Авдотья сама хохотала взахлеб, склонившись над стойкой, опираясь на нее руками в длинных перчатках с золочеными застежками в виде монограммы известнейшего парижского модного дома, которые здесь были так же уместны как личи в борще. Собственно, это сравнение и усмирило смех. Путешественнице пришло в голову, что ей еще месяц влачить полуголодное существование с перспективой заиметь хронический гастрит.
Портье уже смущенно улыбался:
— Вы из какого города приехали?
— Из Санкт-Петербурга, — и тут до нее дошло, что они уже общаются на языке российских классиков, а у ее собеседника почти незаметный акцент. Возможно, удивление было написано на ее заметно утомленном лице.
— Я из Гданьска. Это в Польше.
— Я знаю, делала выставку одному художнику из этого очаровательного города.
Взгляд портье стал еще более заинтересованным.
— А как его зовут?
Кшиштоф Каштински, Молодой человек склонил голову, как полагается при знакомстве:
— Разрешите представиться. Богдан Каштински — его племянник.
Додо с детства верила в сказки, но даже это было для нее неправдоподобно. Через час она уже раскладывала вещи в шкафу гораздо более фешенебельного номера, чем ее прежний. Богдан оказался администратором гостиницыи без труда решил вопрос с переселением. Оказывается, был «мертвый сезон» для туристов, и большим спросом пользовались номера вроде той «живопырки на одну ночь», которую оплатил Дьяков, а более дорогие никто не занимал месяцами. Поэтому и гостинице, и Додо стало хорошо одновременно. Из дежурного набора русского путешественника: сигареты, водка, икра, — последняя перекочевала к смущенно отнекивающемуся Богдану, благодарно напоившему ее кофе «по-американски», то есть, по мнению европейца, жидким до неприличия.
После душевой с феном и биде в номере, с окнами, выходящими на Бродвей, кофе с крекерами и яблоками, Авдотья поняла, что жизнь начинает удаваться. Нью-Йорк снова ее принял, и снова благодаря художнику. Это был ангельский знак и очень добрый. И в этот момент, когда вроде мозаика событий выкладывала ей такое неопасное будущее, пришел страх, тот самый страх ночи, с которым рождается каждый. Она лежала с открытыми глазами, которые вдруг стали чересчур зрячими, и с занудной педантичностью отмечала вздутия покрытия на стене, потеки ржавчины на батарее, пересчитала семейство тараканов на полосатой от света уличных фонарей стене, без напряжения раздвинув казавшуюся такой плотной пластинчатую кольчугу жалюзи. Сила шипения в батареях парового отопления наводила на мысль о возможной аварии, и Додо пришло в голову, что ее номер может оказаться гигантской пароваркой, а статьи в газетах выйдут под заголовком «Вареная русская галеристка с начинкой из яблок и крекеров. Рецепт Феликса Дьякова». Додо сама удивилась, что вспомнила о виновнике нынешней ситуации. Она так легко о нем забыла, будто вычеркнула из записной книжки какой-нибудь телефонный номер из-за того, что абонент «выбыл». Возможно, так сделала бы немногие — она не стала искать другого виновника, кроме себя самой. «Незачем было приезжать без денег» — эта мысль, пожалуй, возникла первой, в момент, когда пришло осознание, что голос Феликса в трубке ей не услышать. Она никого не винила, но, боже, если кто-нибудь познал настоящую депрессию, то только такой человек смог бы понять, что происходило в этот момент в голове маленькой съежившейся фигурки, безуспешно борющейся с волнами нервного озноба, несмотря на теплый воздух номера. Ей хотелось сейчас только одного — не быть одной, потому что реальность походила на электричку в метро, а Додо бежала по рельсам и никуда не могла свернуть из-за высоких каменных бордюров, и ей оставалось только бежать или… А вот это был, пожалуй, выход, ей нужно было подпрыгнуть и оказаться там, где стоят те, которые ждут, когда перед ними распахнутся двери, они войдут, сядут, а потом выйдут… Да, да , это был выход. Додо поняла, что она до чего-то додумалась. Это «что-то» еще не было обозначено формой, а только сутью. Она же балерина. Она же знает, что нужно встать «на пальцы», вытянуться, сделать «длинные» руки, и тогда тело само будет вынуждено двигаться, делать изящные пируэты , иначе… оступишься, ударишься, провалишься.
Это был сон, который много лет ее преследовал Авдотью — балетный класс, экзаменационная комиссия, ей нужно прыгнуть, а ноги приросли к полу. И вдруг ей это удалось, она оторвалась, зависла в воздухе и плакала от счастья. Ей было безумно хорошо.
Она проснулась в слезах и очень счастливая, чувствуя все-таки, что это еще и начало какой-то болезни, возможно нервной.
Нора, сама того не замечая, искусала все губы. Была ночь, и она не могла уснуть… в одиночестве. Все было замечательно, когда они дурачились в бассейне, когда ужинали в небольшом ресторанчике, а потом за полночь Виргис проводил ее домой, извинился, что завтра с утра важная встреча, и уехал. Формально все было правильно, он дал ей номер своего сотового, сказав, что дома бывает редко, не пытался увезти с людских глаз в тихое место. Все вроде, как полагается холостому бизнесмену, но что-то мучило Нору. Что, она сама не знала, но это не давало уснуть, как звон комара. В Нью-Йорке сейчас был день и она решила позвонить Феликсу, но там опять ответили, что абонент недоступен. И это еще больше встревожило, встревожило настолько, что она сразу перестала думать о Виргисе. Нора, чтобы успокоиться, глотнула валерьянки, и ожидая, пока подействует, сидела и курила сигарету. Мягкий щелчок прервал мысли — сработал автоответчик, она даже не стала подниматься — в такое время мог звонить только Толстый с выяснением отношений, но с мягким шелестом пополз факс. Нора еле дождалась нескольких секунд, чтобы не выдернуть его еще до завершения работы. Это была аферта с указанием адреса ее проживания в Нью-Йорке и именем встречающего агента. Письмо было написано на бланке международного культурного центра и сразу успокоило своей официальностью и конкретикой. Нора опять разозлилась на себя, позволяющую обходиться с собой как с эскорт-леди. В конце концов, если у Виргиса встреча, то пусть со своими партнерами вступает и не в деловые отношения тоже , а не с ней… слишком сговорчивой. Это было страшно оскорбительно, когда ей после первой же ночи объявили, что, извините, милочка, дела-с. То, что она так долго держала в себе, поперло со скоростью убегающего молока. Вечерняя отставка для влюбленной женщины — это то, что и чертям в аду не снилось, и только пережившая подобное, впрочем, таких большинство, скорее, редкой женщине не знакомо подобное… Негодование Норы по силе напоминало цунами, и именно оно неслось по глади моря, втягивая в себя невесть откуда взявшиеся драгоценные камни, по соответствию размеров вызывавшие ассоциацию с валунами, гигантские розы и обломки античных колонн. Холст нервно подрагивал под ударами мастихина. Полотно было потрясающим, Айвазовский бы покурил взатяжку, если бы увлекался еще и сюрреализмом. Эта мысль пришла ей в голову, когда она присела поодаль с очередной сигаретой. Картина удалась. Название маячило в голове еще до того, как она взяла в руки палитру и начала выдавливать разноцветных «гусениц» из металлических тюбов, и не пропало, когда затушив сигарету так, что даже прокуренный фильтр сломался, она взяла скребок и ровными движениями начала счищать с холста, аккуратно вытирая о новехонькое полотенце пахнущее скипидаром нечто, бывшее минутой раньше шедевром. Она сама не замечала, как в такт движениям безостановочно произносила: «Забыть, насрать, и розами засыпать…»
Сигара, как и полагается дорогой сигаре, толстая и самодовольная, тлела в бронзовой пепельнице. Феликс не курил, но здесь его приучили, что после званого ужина мужчины обязательно курят сигары. Это один из признаков мужественности. Так надо. Он вначале делал это с отвращением, потом втянулся и даже мог порассуждать о вкусовых нюансах вирджинского и контрабандного гаванского табаков. Феликс понимал, что у него, как павловской собаки, уже условный рефлекс на запах сигарного дыма — значит, он в кругу солидных людей обсуждает солидные проблемы. И сейчас он раскурил сигару именно для того, чтобы почувствовать себя солидным человеком. Сегодня он ужинал с Додо, у себя дома. На кухонном столе топорщился ободранный цыпленок гриль. Большой фужер для коньяка уже не раз наполнялся «наполеоном», а посему был основательно разукрашен жирными отпечатками. Эта рыжая ведьма молчала весь вечер и ни разу на него не взглянула. Феликс основательно набрался, и поэтому мог поговорить с ней по душам.
Он перешел в гостиную, откинулся в глубокое кресло и по-хозяйски вытянул перед собой ноги в комнатных тапочках. Он был только в своей любимой пижаме, купленной в Саксе, а разговаривать в дорогой пижаме в собственном доме на правах хозяина всегда легче.
— Ты зря со мной в такие игры играешь, Авдотья!
Ему не понравилось, как это прозвучало. Феликс встал, принес пепельницу, и, глубоко затянувшись, не закашлялся, как обычно. Ему это понравилось. Хорошо, когда хоть что-то удается сделать как надо.
— Ты плохая девочка, Додо, тебя надо наказать!
Она по-прежнему молчала. Он стал пристально всматриваться в ее лицо. Оно было напряженным, как у спринтера перед финишем. Ей было явно не до него. Она наклонилась над ящиком электоронного пианино, а рыжую прядь отогнул поток воздуха от прибывающего поезда метро. И казалось, что она сейчас выдаст финальный аккорд и улетит, унесенная потоком воздуха туда, где ее уже никогда не достать. Своего помощника Феликс снабдил дорогим фотоаппаратом, снимки получились хорошие, а этот тянул на выставочную. И Феликс сделал с него фотографии всех форматов, которые сейчас висели по всему дому. Она даже не обратила внимание, что ее фотографируют, там ее, наверное, многие фотографировали, специально приходили… Феликс почувствовал, как горло затягивает ужасная, как вторая петля удава, ревность. Ему срочно нужно было ее увидеть, убедится, что она одна… Он встал и пошел одеваться, но не дошел, и, упав на ковер, уже не поднялся, войдя в стадию, которую в брошенной им отчизне называют «проспаться».
Додо проснулась, как всегда, поздно и с тяжелой головой — не давало спать шипение парового отопления, а во сне мерещилось, что вокруг клубки змей. Это был третий день кошмара. Она просыпалась каждое утро с единственной надеждой, что все это ей приснилось, но взгляд неизменно упирался в полосы тяжелых жалюзи.
В маленьком холле стоял титан с жиденьким кофе и громоздились крекеры, чей вкус гарантировал им жизнь, близкую к вечной. Додо налила себе в пенопластовый стаканчик коричневой водички и, прихватив пару крекеров, хотела было вернуться в номер, но ее взгляд упал на стенд с рекламными листовками всевозможных театров, клубов, она сразу увидела книжечку ежемесячного путеводителя по галереям и вспомнила балетный сон. Конечно, нужно просто подпрыгнуть и вырваться из этого нелепейшего положения. В Нью-Йорке несколько галерей, специализирующихся на русских художниках. Так. Нет, вот в эту, где заправляют маститый скульптор-эмигрант с тяжким характером и другой художник средней паршивости, изображающий из себя Черного Принца, она не сунется. Там, кроме себя любимого, никто не нужен. Эта, вся в цветуечках малороссийских барышень, тоже не по теме. А вот эта как раз и очень даже ничего. Наслышаны, наслышаны… Они в свое время многих хороших ребят поддержали. Ну что же, после концерта на клавишных продолжим путешествие. Пора навестить и знаменитый Сохо — район где, говорят, галерей больше, чем покупателей.
Распахнувшиеся двери вагончика подземки встретили ее привычным запахом стирального порошка и химчистки. Она научилась его узнавать. В питерском метро не было такого постоянного запаха — он менялся в зависимости от времени суток или сезона. Под землей Нью-Йорк в своих ароматах был так же постоянен, как детские учреждения ее страны с вечно подгоревшей молочной кашей, как пугающий тоскливый запах больницы, заползающий в вещи, кажется, навечно. Додо знала, что, вернувшись домой, не сможет пользоваться услугами так называемых итальянских и американских химчисток — это всякий раз будет вызывать ощущение озноба одиночества и неприкаянности. Она основательно «полиняла» за те пару дней, прошедших после того, как она впервые вошла в отель «Малибу» – перестала пользоваться даже помадой, золотистая рыжина волос, не поддерживаемая специальными средствами, как-то посерела, но так было даже лучше. Додо успела осознать , что ее итальянский прикид здесь неуместен и не нужен , как не нужна она сама. Она чувствовала, как все время пытается сжаться, чтобы выглядеть незаметнее. Позарез были нужны дешевая куртка, свободные джинсы и кроссовки, чтобы перетоптаться эти бесконечные недели, потому что итальянские «шпильки» могли отвалиться не сегодня-завтра, но нескольких десятков долларов на это не было.
Авдотья ехала в район Сохо, где расположились многие известные галереи, ее туда вело желание оказаться хотя бы в немного привычной обстановке. Мир вокруг ей казался таким же перевернутым, как в детстве, когда наклоняешь голову к полу и пытаешься посмотреть, а что там происходит сзади. Только тогда все длилось секунды, а сейчас Додо даже не могла сказать о соответствии времени — казалось, что она здесь уже годы. Ей пришло в голову, что сейчас для многих жизнь — это промежутки между приземлением и взлетом самолета. А аэропорт, как вешка в новой жизни, которая может быть и слишком короткой. Раньше она только боялась в воздухе не долететь, теперь ей нужно было бояться не дотянуть до взлета. Она чувствовала, как этот мегаполис, внешне такой безразличный к ней, потихоньку высасывает ее силы и душу, и это было очень, очень страшно. По тому, как стала побаливать голова и сохнуть губы, можно было догадаться, что ей пора в клинику подлечиться, но только там, дома, в невиданно прекрасной, как она теперь поняла, жизни в России, в разгар финансового кризиса можно было пройти антистрессовую терапию. Она вдруг каждой клеточкой вспомнила сильные, мягкие руки очень популярного в Питере массажиста, приехавшего из Казахстана. Память до жестокости услужливо представила шероховатость льняной простынки, о которую чуть потираешься щекой, когда расслабленное тело превращается в безвольную массу, как тесто в руках кулинара. И с касанием чуть прохладным кремом с ароматом степных трав тебя перебирают нежно, лепя что-то новое и совершенное… Додо пробрал нервный озноб. Ей оставалось еще очень долго дожидаться домашних радостей, так долго, что это казалось уже жизнью после жизни. Только там, в галерее, пусть даже чужой, она могла бы, пусть на очень короткое время, прийти в себя.
Еще ее не оставляло чувство, что за ней следят. Она прекрасно понимала связь между головной болью, сухими губами и манией преследования. Лечиться, только лечиться.
Поезд остановился на нужной станции. Додо уже успела возненавидеть это заокеанское метро с остановками чуть ли не через двести метров, с узкими обшарпанными тоннелями и массой одних и тех же рекламных плакатов. Рекламировали фильм с участием двух известных актрис. Две гигантские фигуры подстерегали жителей мегаполиса в самых неожиданных местах и пытались заставить себя полюбить. Они стояли, обнявшись, и смеялись так счастливо, что все вокруг непременно должны были хотеть к ним присоединиться. Додо вдруг вспомнила, как ее сердили действия питерских гопников, портящих рекламные щиты, пририсовывая всякие непристойности к сияющим своей холеностью рекламным фигурам. Ей вдруг так захотелось сделать нечто подобное, что порадовало только отсутствие фломастера в сумочке — не исключено, что такое наказуемо, иначе кто-нибудь уже бы привел приговор в исполнение.
Она напряженно отсчитывала станции. Вот она. Опять вверх по лесенке, выход, почти упирающийся в очередной небоскреб. Додо казалась себе лабораторной мышью в лабиринте, мечущейся между стенамии не понимающей, что происходит. А сверху кто-то наблюдает, и если подопытное создание справляется с задачей слишком легко, то добавляет стенки. Она уже обалдевала от желания найти какой-нибудь выход, пробиться сквозь стенку — но это было продумано естествоиспытателями, и проход через стенку оказывался очередной обманкой — магазином-ловушкой для таких вот мечущихся. Из магазина, несмотря на заинтересованные взгляды продавщиц, пока еще не видевших в ней безнадежную клиентку, Додо вылетала еще более удрученная, как и полагается безденежной барышне. Нужно было не пропустить ту галерею. Оказалось, пройти мимо было невозможно. На узеньком тротуаре перед входом владельцы умудрились установить такую кошмарную скульптуру в виде многососковой, как племенная свиноматка, темнокожей особи, чьи формы тяготели к шарообразности, что она побивала все возможные рекламные щиты — прохожий останавливался и цепенел, не веря своим глазам. Такая реакция не обошла и Додо. Она замерла и в который раз подумала о великой силе искусства, а также о некотором его направлении, обладающем силой мифического персонажа. Даже имя родилось «горгонизм». Она вдохнула полной грудью от мысли, а какие «нетленки»” могут прятаться там внутри, если скорее всего самую невинную выставили наружу, и, не осознавая этого движения, инстинктивно осенила себя крестом и толкнула неожиданно легкую дверь.
Внутри все было на диво респектабельно и чинно, на стенах висели гигантские полотна венецианской тематики, совершенно невинно салонные и готовые лечь на стенку самого что ни есть ретрограднейшего клиента, обладающего возможностью выложить за них от 20 до 50 тысяч долларов. Присмотревшись к подписи, Додо не поверила своим глазам — она принадлежала человеку, которого в Москве и Петербурге знали, как забубенного авангардиста, готового клеймить всех и каждого за конъюнктуру в живописи. Она переходила от полотна к полотну, не веря своим глазам. Они были безупречны по композиции, цвету и качеству. Но такое перевоплощение!
— Простите, — она обратилась к смотрителю, сидевшему в углу и наблюдавшему за ее движением по галерее, — это работы Бегуновского?
— Да, — мужчина ответил на ломаном английском языке, — это работы Бегуновского.
Додо сообразила, что на плохом английском смотрители не говорят, и пригляделась к своему собеседнику.
— Васечка! Это ты ? Здесь?
Бегуновский внимательно к ней присмотрелся, было видно, что вспоминает с трудом.
— Авдотья, ты что ль с Невских берегов прикатила.
— Я, я! — она была безумно счастлива, их когда-то знакомил Ключарь.
Из подсобного помещения вышел было молодой человек в строгом костюме, но увидев явную встречу старых знакомых, сел за конторку и занялся своими делами.
— Ну, пойдем выпьем, что ли, за встречу! — по его уже заметно сизому носу было видно, что он рад не только ей, но и поводу.
— Погоди, Васечка, я не кредитоспособна!
— Ну может же бедный художник иногда и вас, кровососов, угостить.
По последнему замечанию ей стало понятно отношение Васечки к куратором этой галереи.
Бар был почти пустой. Они взяли бутылку дешевого калифорнийского вина и по куску сочной мясной пиццы.
— Дерьмо здесь все, все дерьмо, — Васечка вел себя как-то странно для художника с такими ценами. — Ты думаешь им, орангутангам хреноголовым, нужно искусство? Да е…и они это искусство. Им нужно готовое имя, а потом они из тебя будут делать Кена и Барби, ставя в разные позы и обучая им своих маленьких орангутангов. А тебе за это гарантируют пучок местных бананов и просторную клетку, обязательно похожую на ту, где они сами живут. Они уже пятьдесят лет насилуют всех за океаном, чтобы доказать, что эта толпа ублюдков имеет свой стиль, привозя художников сюда и заставляя их мазать под свою дудку, а потом крича о влиянии великой американской культуры на творчество Васи Пупкина из деревни Говноедово, а он приезжает и даже п…у им рисует не щелочкой, а в виде знака ихнего доллара, потому что они других линий не знают, а свое родное любят и ценят. Им любая культура — экзотика, потому что не знают, что это такое, приезжает эмигрантишка и начинает первым делом орать «я ваш, я буржуинский», а то иначе вали к себе обратно, а те, кто здесь пернул в первый раз в жизни, тому тоже объяснили — гордись, сынок, родиной, если ей не гордиться, то сразу всем понятно будет, что твой папа безродный, как блохастый бобик, особенно тем, кто гордится этим не сто лет, а всего двадцать.
Вася говорил громко, и Додо могла только порадоваться, что это происходит не Квинсе или Бруклине, где их понял бы каждый.
— Вась, а чего же ты здесь сидишь, если так все плохо?
Он посмотрел на нее с мужицкой хитринкой.
— А какая мне разница, где их гребаную Америку крыть. Если я буду делать это в Говноедово, то мой патриотизм никто не оценит. А здесь мне хотя бы платят, и матом ругаться не запрещают.
Додо развеселилась:
— Васечка, ты стал стопроцентным янки. Раздобрись для бывшей соотечественницы. Возьми мне чашечку сладкого капучино и пирожок с вишней.
За кофе она рассказала ему свою историю. Бегуновский о смерти Ключаря не знал, очень расстроился, взял еще бутылку для помина души великого христианина, как он его всегда называл:
— Знаешь, он ведь в один день с Христом родился. Это все не так просто. Он был его печатью отмеченный, не то что я, грешный. А с упырями этими из галереи поговори, они мертвечинку любят, — заметив, что Додо передернуло, добавил, — а ты из себя целку не строй, сама небось не на памятник ему собираешь, хороший художник — мертвый художник. Знаем мы Ваше кредо. Ладно, ладно, не психуй. Пашку не вернешь, а работы по цене туалетной бумаги продавать уж точно не стоит. Сама знаешь, динозавры, они нынче особенно дороги. Короче, иди, я еще посижу, меня здесь знают. А совсем хреново будет, то найдешь мой адрес в галерее. Так просто я тебя не приглашаю — незачем навещать старого пердуна в берлоге.
Он сунул ей в руку двадцатидолларовую бумажку:
— На метро.
Адотья почувствовала, что в носу предательски пощипывает. Пришло в голову, что Бегуновский старше Ключаря на добрый десяток лет. И сейчас она видит закат целой эпохи бесшабашного и по-детски обиженного «советского авангарда». Она встала и прощально прижилась носом к его многодневной щетине.
— Васечка, какие вы все… люди.
Додо вернулась в галерею, к счастью, владелец еще не ушел. Невысокого роста, с идеальной фарфоровой челюстью и безупречно сидящим костюмом, этот господин показался ей холеным, какими бывают только домашние кастрированные коты. Он смотрел на нее, наверное, так же, как на новую картину — нарочито равнодушно, мысленно ограничивая ценовой барьер от заманчивой прибыли до безубыточного минимума, но имя Ключаря его заинтересовало, и они договорились встретиться на следующий день.
Неклюдова уже заранее могла предположить, чем закончится их встреча. Дешевая гостиница, ее безуспешно скрываемая нервозность, положение иноземки — это все могло свести торг только к половинной цене, либо он их заберет на комиссионных условиях, и тогда она их вообще более не увидит, да и денег тоже. Ее коллега, прибыв очень точно в назначенное время, побил все ожидаемые рекорды — предложенная им сумма была настолько смехотворной, что даже в ее бедственном положении была совершенно неприемлемой. Додо на него не рассердилась. Это был его бизнес, и он играл на своем поле. Она сразу успокоилась и без обиды поблагодарила за потраченное на нее время, сказав, что обдумает его предложение и, если найдет приемлемым, то сразу же позвонит.
Она произнесла это очень ровно и спокойно, и вдруг с удивлением обнаружила, что «фарфоровая челюсть» рассердилась. Он стал ей горячо доказывать, что никому больше она не сможет продать эти работы, и то, что русские, приехавшие в Америку, слишком переоценивают ситуацию, считая, что за их шедеврами сразу же выстроится очередь. Додо несколько растерялась:
— Мой дорогой коллега, я не считаю, что вы пытаетесь превратно обрисовать арт-ситуацию в Нью-Йорке. Более того, я очень благодарна, что вы меня о ней проинформировали, но та сумма, которую вы назвали, она просто не представляет для меня интереса даже как просто шопинговая, которую я могу потратить на дешевых распродажах. Я увезу эти работы обратно и оставлю в своей коллекции. Или подарю Третьяковской галерее. У меня свой бизнес в Санкт-Петербурге, а там и спрос, и цены на подобные работы гораздо выше.
— Тогда зачем вы их привезли сюда?
Вопрос был резонный и на него нужно было отвечать, не затрагивая той щекотливой ситуации, в которой она оказалась.
— Я приехала сюда совершенно по иным делам. Это тот нетяжелый груз, который я смогла без лишних затруднений с собой привезти. Вообще, мне сейчас больше интересны ранее эмигрировавшие художники и возможности их выставок в России.
«Фарфоровая челюсть» вдруг доброжелательно ухмыльнулся:
— Бросьте заливать, барышня. Их всего пара-тройка, о ком можно говорить без стыда, и для этого сюда не нужно было лететь. А остальные уже стали слюни для безмозглых покупателей по холсту размазывать, чтобы хоть как-то продаваться. Я вашего Ключаря тоже себе в коллекцию хотел приобрести — такой чистоты линий и мощности цвета уже давно не брал в руки. А если интересны приехавшие покорять публику небоскребов, то один из них перед вами — вовремя хватило ума бросить кисточку и взять в руки калькулятор.
— Вы русский ?
— Нет, я из Чехословакии. Как русские танки тогда по Праге парад устроили, так я и уехал.
— Не жалеете?
— Да, нет, господь с вами. Там бы я уже давно помер от отсутствия лекарств и недовольства, а здесь прижился и нравится. Так что, будет скучно, заезжайте. У меня там неплохие ребята есть, которые уже здесь родились, а славянские папа с мамой их научили рисовать. Забавный гибриды получаются. Рука хорошая, а мыслей нет, но раскупают хорошо.
Виргис был мрачнее грозовой тучи. Нора Тиллих была очень любезна в телефонном разговоре, но от встреч отказывалась. Конечно, он сглупил, соврав и побоявшись гнева Альбины не появиться ночевать два раза подряд. Он не первый раз изменял своей постоянной подруге, но, как правило, в мужских компаниях со специально приглашенными для этих целей барышнями. После этого он их более не встречал. И желания такового не было. Они все были похожи на Альбину своей манерой одеваться и поведением. Оно понятно, заказывали их не с панели. Когда он приехал в Петербург, впервые оторвавшись от семейного быта на столь долгий срок, мир этих холеных женщин, столь разительно контрастировавший с его женой, считавшей, что семья — это главное в жизни, не стеснявшейся носить очень удобную, но бесформенную из-за своей дешевизны обувь и одежду. Она была женщиной крестьянской породы, предпочитающей вкладывать деньги в строительство дома с большим приусадебным участком, сплошь застроенным всевозможными парниками и теплицами, потом, во времена первых кооперативов, быстро сориентировалась и открыла коптильный цех. Сейчас она и сыновья владели большей частью известного мясокомбината. Сыновей она родила ему красивых, похожих на нее. В университете Виргис влюбился в девушку, которую любили показывать во всевозможных документальных хрониках о жизни литовской молодежи, она была комсомольским лидером и настолько хороша той прибалтийской красой, что любой нормальный мужик мечтал о сыновьях от такой Брунгильды — высокой, белокурой, с правильными чертами лица и толстенной косой до пояса. Ее даже приглашали на пробы фильма, но актриса она была никакая, а вот жена оказалось образцовая. Родители Виргиса — инженеры — не могли нарадоваться на невестку, выросшую в деревне, и даже не представляющую себе, что овощи можно покупать на рынке, а не выращивать самим. В сорок лет она уже выглядела великаншей, возможно, и правильно, не связывая здоровье с пропорциями, но пришло время, когда появились модные журналы, проституция стала профессией, а Виргис вдруг сообразил, что ему до старости предстоит спасть с женщиной в ситцевых ночных рубашках, к тому же немилосердно похрапывающей. Колбасный бизнес был налажен ей, и он при помощи родителей, работающих на химкомбинате, пришел работать в отдел сбыта. А покрутившись в этой сфере, ушел и организовал свою фирму, торгующую моющими средствами. Жена восприняла это как предательство — ей было тяжело одной тащить мясной воз. Но Виргис настоял на своем, она смирилась, но не простила. Это было той трещиной в отношениях, которая заставила его с удовольствием принять предложение иностранных партнеров и стать их представителем в Петербурге.
Ему было очень одиноко. Свобода оказалась еще и бременем. Случайная встреча на показе местных модельеров, куда его привел приятель, согласно моде увлекающийся моделями, но больше привирающий о своих победах, с начинающим модельером Альбиной и… вот она, страсть. Она была полной противоположностью его супруге — утонченная, с горящими глазами, легко выговаривающая сложные имена парижских кутюрье, заставившая сменить его мешковатую одежду на элегантные вещи, стоившие тех денег, от которых его жена просто бы упала в обморок, узнав, что он их потратил на тряпки. Это была другая жизнь, и она Виргису нравилась намного больше прежней.
Он не рассказал об этом Альбине, но на франкфуртской ярмарке он случайно встретился со своей бывшей. Развод пошел ей на пользу — похудевшая, преображенная стилистами, выглядевшая не фотомоделью, а очень состоятельной женщиной. Их финансовые положения даже смешно было сравнивать. Она, как и прежде, была уверена в себе, и… не одинока. Скоро она собиралась оформить отношения с замом министра пищевой промышленности Литвы, моложе ее лет на десять.
Виргис почувствовал не ревность, он выглядел в этой ситуации круглым идиотом. Со стороны казалось, что это он был тем балластом, который мешал его жене шагать вверх по социальной лестнице. Нужно было делать хорошую мину при плохой игре. В день бракосочетания его супруге был доставлена корзина роз размером с автомобильную покрышку с пожеланием любви и счастья. Но все равно самолюбие страдало. Его жена уже стоила миллионы, ей принадлежащие, а его пассия — столько, сколько ей даст Виргис.
Он все чаще исчезал из дому, но Альбина не задавала вопросов, и через некоторое время он решил, что о такой жизни мечтают многие мужья. И вот эта встреча с Тиллих… Его снова поставили на место. Поставили заслуженно. В том мире, куда он хотел попасть, половинчатых мер не признают. Оставалось только ждать ее возвращения из Америки. Он ждал, придумывая невероятные способы заслужить благосклонность и отвергая их, как бесполезные. Альбина была сама кротость — она его не заставляла страдать. И такой пассаж! Не разобраться даже в той, с кем спишь несколько лет.
Он не винил ее, он ее возненавидел как причину всех своих неудач. Его бывшая страсть, на ее беду, просто оказалась той дверью, которой хлопнули.
Что-то было не так. Аарон играл, как обычно, Шопена, который, к счастью, уже не мог его услышать. Но еще издали, с лестницы, ведущей на платформы, Авдотья заметила, что он все время озирается, как будто боится кого-то пропустить. Увидев свою напарницу, ей показалось, он облегченно вздохнул и заулыбался так, что несколько человек оглянулось, чтобы увидеть причину такой радости. И понятливо, хотя и несколько удивленно, улыбнулись тоже. Додо подумала, что от Аарона разошлось улыбчивое эхо, которое будет передаваться другим, пока не утихнет, и, не задумываясь, поддержала это проявление радости, но еще до того, как уголки ее в диоровской супермодной помаде рта вернулись в исходное состояние, она осознала по непонятно почему возникшему где-то на уровне ажурной резинки чулка холодку, что улыбка темнокожего пианиста похожа на ликование зверя, увидевшего жертву, появившуюся в назначенное время. И ей нужно исчезать как можно быстрее. Авдотья приподняла руку так, чтобы были видны часы, постучала по циферблату и показала Аарону растопыренную пятерню, что должно было означать, что она появится через пять минут или в пять часов, и повернула обратно. Она не знала, почему так сделала, сказался генетический опыт потомственных дипломатов, служивших стране большей частью на невидимом фронте. Оставив за собой турникет, она шла по подземному переходу, точнее, плыла по реке извинений, с которыми торопящиеся чуть больше других горожане расчищали себе дорогу, ее пару раз незначительно задели плечом, и уже поднимаясь по лестнице ведущую на улицу, по которой мчались неразрывным потоком автомобили и упрекая себя за манию преследования, из-за которой она потеряла несколько долларов, выйдя из подземки, вдруг потеряла равновесие и начала падать от того, что спускающийся навстречу мужчина, лица которого ей было никак не разглядеть от света, который слепил глаза, достаточно грубо задел ее плечом. Она только успела осознать, что падает, и минимум, что получит — это сотрясение мозга, а также возможность использовать страховку. Полет завершился нормально, и первое, что она почувствовала, это не ступеньку под головой , а очень уверенную поддержку за плечи, а потом ее подхватили под руку и помогли добраться до выхода из подземки. Разумеется, как в кино, это был он — явный латиноамериканец, ростом примерно с нее и шпильки, в темных очках, с американской улыбкой, в отличном джинсовом пиджаке поверх свитера тонкой шерсти, а еще она успела за эти доли секунды заметить, опустив глаза от слепящего солнца, что на нем сапоги из крокодиловой кожи, а на ее плече нет сумки. А вот это было нехорошо и очень взаимосвязано, потому что она уже успела сообразить, что такие мачо просто так за спиной не оказываются. Она невольно посмотрела в зев спуска, куда исчезла ее сумка, и в душе поблагодарила бога, что документы и обратный билет она оставила в гостинице, но итальянской сумки, начиненной дорогущими перчатками, хотя почти пустым, но очень известной фирмы кожаным портмоне, очками и содержимым косметички, было жаль. Ее «спаситель» перехватил брошенный вниз взгляд и очень доброжелательно поинтересовался:
— Страшно?
Додо подняла голову и с любопытством стала разглядывать своего визави: гладкую смугловатую кожу с несколькими порезами на подбородке от бритвы, небольшой шрам на верхней губе, которой придавал и без того беспардонной улыбке еще больше нахальства. От страха она глубоко вздохнула и вдруг сказала:
— Келвин Кляйн.
Возможно, она произнесла невнятно, потому что он ответил в традициях абсурда.
— Очень рад познакомится, а меня зовут Хорхе.
«Почти хорек, — мелькнуло у нее в голове, — и это хорошо, что хищник некрупный, может и отобьемся».
— Вы пользуетесь после бритья лосьоном от Кляйна, а меня зовут Додо. А вы не знаете, где моя сумка?
Он уже не улыбался, а смотрел на нее так, что Додо в душе порадовалась, что на нем очки, иначе его взгляд испепелил бы ее на месте, даже по линии губ было понятно, что ей не стоило указывать ему на невольную ошибку, и что она слишком быстро сообразила, куда исчезла сумка.
Вдруг страх исчез, возможно, сказалось нервное напряжение. Пришла в голову не иначе как ангелом-хранителем посланная мысль, что этот незнакомый человек не может быть ей врагом, потому что она еще ничего ему не сделала плохого, а еще, что ей ужасно хочется есть, а до крекеров придется идти пешком на шпильках, и она до них просто не дойдет и даже не доползет…
— Мне нужен билет на поездку в метро.
Она сказала, то, о чем думала в данный момент. Хорхе снова ухмыльнулся:
— И что еще?
Додо почувствовала, что у нее нет сил стоять, дышать, жить.
— Куда-нибудь присесть.
Она была на грани обморка и, не обнаружив рядом ничего более устойчивого, просто вцепилась в своего нового знакомого. Когда накатывает приступ слабости, человеку становится на все наплевать, лишь бы вернулись силы. Додо устала бороться за жизнь. Она чувствовала, что ее подхватили под руку, куда-то ведут… Она сидела на металлическом стульчике Макдональдса, а перед ней стояла кола со льдом. Это было то, что ей меньше всего хотелось, от обморочного состояния познабливало. Она попыталась взять колу, но рука дрожавшая от слабости просто заходила ходуном от одного только намека на ощущение запотевшего бумажного стакана, и Додо стыдливо спрятала ее под стол.
— У тебя что, на дозу нет денег?
Хорхе спросил это спокойно, как само собой разумеющееся. Додо даже не сообразила сразу, что это означает — мысленно она переводила все на русский, а арго наркоманов не изучала.
— Я не понимаю.
Он интернационально изобразил пальцем движение, как будто игла протыкает вену.
Додо отрицательно мотнула головой.
— Тогда в чем проблемы?
— Я голодна.
Додо подумала, что такое редко кто говорит, а тем более слышит. Нью-Йорк конца тысячелетия наполнен совсем иными проблемами для женщин, одевающихся явно не на распродажах, а пока еще она выглядела именно так, и ее спутник никак не ожидал услышать что-либо подобное.
— Ладно, квартал пройти сможешь?
— Может, вы мне просто дадите денег на метро?
Он задумчиво подергал себя за мочку уха:
— Нам лучше поговорить.
Он кому-то позвонил, потом вывел ее, крепко взяв за предплечье, и скорее удерживая, а не поддерживая. Они свернули за угол, и к тротуару тут же подъехала какая-то машина, марку которой Додо не успела разглядеть, но явно дорогая, с кожаным салоном и затененными стеклами. Из нее вышел толстый негр, которого Додо уже видела раньше, и распахнул дверцу. Авдотье ничего не оставалось, кроме как сесть туда, куда ее слегка подтолкнули. Это было похоже на голливудскоий триллер, и ей пришло в голову, что героини в них не всегда остаются в живых. Машина тронулась, и негр с Хорхе о чем-то оживленно заговорили на каком-то тарабарском языке, в котором Додо предположила англо-испанский. Ей показалось, что там даже звучала puta, и оно могло относиться только к ней.
— Господа, не будете вы так любезны довезти меня до отеля?
Она уже овладела собой настолько, что успела сообразить, какая до этого мгновения у нее все же была в жизни белая полоса. И ей вспомнился хороший совет для женщин на все случаи жизни: ЕСЛИ НЕ ЗНАЕШЬ ЧТО ДЕЛАТЬ — ВЫПРЯМИ СПИНУ. Она так и поступила, и в ее голосе появились властные нотки. Она всеми силами пыталась представить, что эта машина и люди принадлежат ей, и они обязательно должны послушаться. И ошиблась — они так не считали. Но, похоже, слегка надменная посадка головы и спокойный голос с очень правильным английским произвели некоторое впечатление. Додо поняла, что счет в их игре перестает быть только в пользу команды Хорхе.
Хорхе посмотрел на нее с иронией, заметной даже через очки, но Додо выдержала взгляд достойно. Она была женщина, а значит права. Это был совет из той же серии. И сейчас для Хорхе должно было стать понятно, что его поведение ее удивляет, и может даже несколько плохо повлиять на мнение о нем как о мужчине. Это сработало, еще очко — мизерная, но победа.
Хорхе снял очки, и Додо удивилась насколько он хорошо собой — большие глаза, чуть миндалевидные, тонко очерченный, слегка хищный нос и изящный властный рот создавали нечто столь привлекательное, что ни одна женщина не смогла бы остаться спокойной, а он не сомневался в подобной реакции. И улыбнувшись, явно заранее зная ответ, сделал ответный ход:
— А ты разве не хотела пообедать?
Додо подумала, что в этом чертовом англо-американском языке нет уважительного местоимения, и надо как-то расставлять акценты.
— А ты считаешь, что то, что сейчас происходит, это одна из форм приглашения?
Хорхе расхохотался, а с ним и сидящие впереди негр и шофер. Их это забавляло, как котов, перед которыми сидит хорохорящаяся мышь.
— Разумеется, разумеется, если видишь красивую женщину, срочно спрячь ее от других, а потом завоевывай сердце.
Это была с его стороны просто банальность, но все лучше, чем ничего, если бы не слово «спрятать». Додо подумала, а не придется ли потом ее откапывать.
Хорхе опять что-то сказал негру, и тот, ухмыльнувшись, достал откуда-то ее сумку.
— Ну, вы и шутники!
Косметичка оказалась очень кстати. Есть что-то магическое в том, как женщина смотрится в зеркальце. Надо обладать зрением аборигена Австралии, чтобы успеть разглядеть массу различных выражений, появляющиеся на ее лице за те секунды, когда она видит свое отражение. Если свести до минимума, то это будет примерно так: это не я — боже, какая уродина — как я плохо выгляжу — я должна отдохнуть — вот так получше — так совсем ничего — я готова жить дальше. Авдотья пожалела, что не может воспользоваться помадой — есть что-то неправильное в наложении макияжа в присутствии мужчин. Она провела кончиком пальца по бледным губам и, наверное, вздохнула. Но спрятала зеркальце без попытки подрисоваться. Хорхе ее откровенно разглядывал и, казалось, не без удовольствия. Додо показалось, что она для него экзотична, как и он для нее, но смиренно опустила глаза. Делить ей с ним было нечего, а нарываться не стоило.
Они ехали всего несколько минут, машина остановилась у высотного отеля. Додо его хорошо знала, в прошлый раз они с Ключарем останавливались именно в нем. Это был опять как добрый знак от Павла, прозрачный цилиндр лифта нес их на 47 этаж, в ресторан, где она когда-то уже была. От воспоминаний о еде закружилась голова. Додо сглотнула и совершенно невпопад молчанию, которое хранил Хорхе, разглядывая ее пристально, как новую игрушку, неожиданно для себя уронила:
— Ризотто.
Хорхе несколько удивился:
— Извините?
— Очень хочется ризотто с крабами, его здесь хорошо готовят.
— А ты здесь бывала раньше?
— Да, я останавливалась именно здесь в свой прошлый приезд.
Он удивленно приподнял бровь, но не стал расспрашивать.
В ресторане несколько изменилась обстановка, появились золотые колонны, совершенно не подходящие к мягким стульям, обтянутым серой тканью. Но Додо уже привыкла воспринимать американскую культуру как самодостаточную эклектику и не поморщилась, а вот живые орхидеи, спускавшиеся по позолоте, были чудо как хороши.
Он помог ей снять пальто, и Додо лопатками почувствовала, что Хорхе не удивлен, а поражен. Естественно, она не готовилась к обеду с мужчиной, но была одета в расклешенные книзу, но узенькие сверху черные лайковые джинсы и тончайший шерстяной свитерок с неглубоким декольте, позволяющим увидеть на тонкой коже скромное жемчужное колье. И все это ладненько сидело на фигуре, слепленной многолетними классическими экзерсисами и неожиданной диетой последних дней. Школа русского балета сейчас по праву могла гордиться Додо, тем более в Америке, где для поддержания формы обязательно нужно бегать и заниматься на силовых тренажерах, что делает женщин похожими на спортивных лошадок, хотя это тоже неплохо.
Додо сразу успокоилась: красота — страшная сила, а, значит, еще поживем.
Вернувшись из дамской комнаты, теперь уже при боевой раскраске, она почувствовала еще большее удовлетворение — она нравилась своему новому знакомому уже до такой степени, что ему хотелось это скрыть. Оказывается, полоса была еще белой.
Толстенькая мулатка-официантка принесла меню. Додо еще в прошлый приезд отметила, что в дорогих ресторанах персонал подбирают умненький и невзрачный, вероятно, для того, чтобы подвыпившие мужчины не отвлекались от своих спутниц.
Они сделали заказ. Додо еле удержалась, чтобы не бухнуть что-нибудь вроде «несите все», а скромно заказала салатик, ризотто и фирменный шоколадный мусс. Официантка принесла белое вино, выбранное Хорхе. Додо обратила внимание, что это «резерва» известной испанской марки. Вино было приятно прохладным, но Додо боялась пить на пустой желудок. За стеклянными стенами, прямо у ее ног раскинулся Нью-Йорк. Она любила высотные рестораны и терпеть не могла подвальные.
— Так что тебя привело в этот город городов?
Хорхе смотрел на нее в классической позе соблазнителя, опираясь подбородком на руки, так, что рот был прикрыт сцепленными кистями, и Додо отметила, что и руки у него красивые, смуглые, длиннопальцевые, с маникюром.
Додо ответила не сразу, а отломала кусочек наисвежайшей булочки, принесенной официанткой и начала жевать с таким видимым удовольствием, что нужно было не иметь сердца, чтобы прервать этот восхитительный момент. Прожевав, промокнула губы полотняной в меру накрахмаленной салфеткой. Хорхе терпеливо ждал, понимая, что она нарочно тянет время. Додо сделала глоток.
— Я могу тебе рассказать все очень подробно, но вообще-то причина — моя примитивнейшая дурость.
— Ну, расскажи подробнее.
— Я из России, из Петербурга. По пьяни побилась об заклад, что проживу полтора месяца в Нью-Йорке без денег, если мне оплатят гостиницу.
—И большой заклад?
— Бутылка коньяка.
Хорхе даже не пытался сделать вид, что ей верит.
— И что после этого?
— В самолет и домой.
— У тебя уже есть обратный билет?
Додо утвердительно кивнула, вспоминая знаменитую фразу, что правду говорить легко и приятно, и назвала даже число.
Хорхе мысленно прикинул, что Додо еще осталось несколько недель.
— Ты замужем?
Додо просто отрицательно мотнула головой и отщипнула другой кусочек булочки.
— Ты работаешь в клубах?
Она переспросила, потому что не сразу сообразила, что он имеет в виду.
Хорхе пояснилл:
— Ну, танцуешь, развлекаешь мужчин…
Додо даже поперхнулась от неожиданности.
— Мне, наверное, нужно это воспринимать как комплимент, но, знаешь, мой бизнес не имеет ничего общего с подобным родом занятий. Я занимаюсь продажей картин.
Принесли заказ, и Додо перестала ощущать все, кроме вкуса нежнейшего кругленького риса, пропитанного рыбным бульоном, кусочков крабов и хрустящего тончайшего бекона, напоминающего цветом россыпь янтаря после шторма. Она наслаждалось, и в душе поклялась больше ни разу не садиться за стол недостаточно изголодавшейся. Оказывается, такая часть жизни была прожита без вкуса, можно сказать, блекло и бесцветно.
Хорхе не выдержал и рассмеялся в салфетку.
— Моя дорогая, — это не прозвучало фамильярно, — я бы, наверное, многое отдал, чтобы сейчас оказаться на твоем месте. Боюсь, что подобного удовольствия мне еще не приходилось испытывать.
Додо оторвалась от тарелки и недоуменно посмотрела в его, где лежало то же самое, почти не тронутое.
— Если тебе это не по вкусу, то скажешь официанту, чтобы завернули «для собачки».
Он отодвинул тарелку и придвинул поближе к Додо свой десерт. Додо уже заканчивала шоколадный мусс с шерри, поэтому без стеснения начала и следующую вазочку, которая оказалась грушами в имбирном креме.
Хорхе смотрел уже на нее так откровенно, что Додо невольно почувствовала то, что в русской классике называли томлением, а еще вспомнила байку — якобы на любой намек на сексуальное домогательство в Америке женщина может обратиться к полисмену.
— Как же ты собираешься выиграть пари?
Она пожала плечами, в его вопросе явно был подтекст, да и упоминание о клубе не выветрилось даже под действием «резервы».
— Я могу его и проиграть. Обращусь в посольство, совру, что потеряла деньги, мне поменяют билет на ближайший рейс или просто из дому денег пришлют.
Она солгала, но с удивлением поняла, что сказала правду. Это и в самом деле был выход, который до этой секунды просто не приходил в голову.
— Ты это сделаешь?
Додо немного подумала, прежде чем ответить.
— Знаешь, еще два часа назад я не смогла бы сделать даже этого. Если бы не наша встреча, то, возможно, мне пришлось бы побывать в больнице с нервным срывом.
Зазвонил мобильник и Хорхе стал разговаривать отрывистыми междометиями. Закончив разговор, он снова посмотрел на свою соседку по столу.
— Тебе придется немного поскучать в одиночестве — меня ждут внизу.
Возможно, ей показалось, но взгляд у него был далеко не дружелюбный.
Прошло полчаса после его ухода, подошла официантка, поинтересовавшись, не желает ли она чего-нибудь еще. Додо уже ничего не хотелось — она думала, как будет за все расплачиваться, если ее этот обаятельный латинос не появится через несколько минут, и заказала кофе. Соседние небоскребы стояли по-гогеновски, наполовину разделенные солнцем на день и ночь, — оно уже собиралось садиться, но в ресторане, пропитанном за день слепящими лучами, вечер никак не хотел наступать. Нью-Йорк был внизу такой маленький и нереальный, как компьютерная игрушка, и Додо опять потеряла ощущение реальности. Хорхе подошел незаметно, и она вздрогнула от его руки на плече.
Он уже не садился за стол, а жестом подозвал официантку и дал без счета несколько бумажек, она благодарно «засенькала». Додо показалось, что за эти деньги они бы могли здесь еще не раз пообедать.
Они вышли из лифта, Хорхе крепко держал ее за предплечье, сам неся пальто. Додо с с немалым испугом увидела, что это не нижний холл.
— Что это?
— Сюрприз. Ты же любишь сюрпризы.
Он сказал это утвердительно и подтолкнул к двери номера, которая была открыта. Додо оставалось только в душе поблагодарить бога, что они в хорошо известном ей отеле, это оставляло надежду, что жива останется.
Номер с огромной кроватью был так откровенен, что она разозлилась. Хорхе по-прежнему крепко держал за руку, и Додо попыталась освободиться, но он хватку не ослабил, а наоборот, сжал покрепче.
— Пусти!
Он отпустил ее, откровенно грубо толкнув на диван. Эта смена настроения была так непонятна, что она решила все-таки поинтересоваться, что случилось, хотя дело принимало очень плохой оборот — такие перепады настроения бывают у шизофреников, и по тому, что на предплечье явно будут синяки, можно было прогнозировать дальнейшие события, ох, как нерадостные. Она вскочила.
— Сядь.
Он приказал это резко, как дал команду собаке. Додо испугалась не на шутку, кажется, он ловил кайф в насилии. А это заканчивается, как правило, еще и попорченной внешностью, в том числе и одеждой. Убегать было нельзя, но и подчиняться тоже — она вспомнила уроки самозащиты. В данной ситуации физически сопротивляться было бесполезно.
— Слушай, я могу хотя бы нормально зайти в туалет. Из-за того, что ты отсутствовал черте сколько, а потом устроил этот скоростной спуск…
Она замолчала, дав ему осознать сказанное. Хорхе несколько опешил. Не дожидаясь ответа, Додо ушла в ванную. Ей нужно было время, чтобы успокоиться. Расклад сил был не в ее пользу. Ну, а что ей терять?
Гель для душа и шампунь здесь были неплохие. Она вошла в комнату с полотенцем на мокрой голове и в халате отеля.
— Как женщины любят переодеваться, — он сказал это опять так же недобро.
— Там есть еще один халат и полотенце, если тебе интересно. А теперь объясни, что все это значит, и если можно, без грубостей.
— А ты не боишься, что я тебя… как…
Додо спокойно вынесла этот поток брани только по одной причине — ей мысленно пришлось все перевести на русский, а дойдя столь длинным путем до понимания, оно несколько потеряло энергетику.
— Извини, но твой интерес к моей персоне, да еще с таким хорошо подготовленным романтическим знакомством, меня настолько заинтриговал, что, боюсь, любопытство погубит кошку.
Она спокойно села на диван. Хорхе встал кинул перед ней на журнальный столик какой-то пакет:
— На, если ты такая непонятливая! Поразвлекайся, только не вздумай сбежать, хуже будет.
Она открыла пакет, там была пачка фотографий: она с Аароном ест гамбургеры, играет на пианино, она выходит из отеля, она в супермаркете, она играет, а за спиной тот негр, который сидел в машине, разговаривает с Аароном и еще одна — молодой светловолосый человек с фотоаппаратом. Она уже по десятому кругу перебирала фотографии, не понимая, что это может означать.
Хорхе в халате уже сидел напротив:
— Что ты по этому поводу скажешь?
— Скажу, что ты маньяк, который за мной следит с первых дней.
— Не считай меня дураком, тот блондинчик с фотоаппаратом появился вместе с тобой.
— Я его не знаю.
Хорхе смотрел на нее так, что Додо пришло в голову, что признание у нее могут получить эсэсовскими методами. Но ей уже было все равно. Она сама встала и пересела на диван, где он, по-хозяйски откинув на спинку руку, расположился; а еще заметила, что ноги у него красивые, с ухоженными ногтями, а в почти полностью распахнутом халате на покрытой густой порослью волос груди — золотая цепочка с крестиком.
— Послушай, откуда ты их взял?.
— Мои мальчики «одолжили» фотоаппарат у этого папарацци.
Гораздо позже, она, проанализировав произошедшее, поняла, что сама спровоцировала Хорхе, возможно, не предположи она худое, да не переоденься в халатик, как-нибудь бы да разошлись. Ну какой, нормальный мужик будет говорить о погоде в гостиничном интерьере, когда оба в таких нарядах. Он просто повернул ее лицо к себе, наверное, посмотреть, правду ли она говорит, по глазам, а она с радостью подалась вперед, мол, истинно говорю, истинно…
Может от страха, может от того, что мужик классный оказался, но накатило, да так, что ужин в номер пришлось заказывать, а он по мобильнику кому-то сказал, что сам позвонит, и отключил его до утра.
Пробуждение было наиприятнейшим не только по известной причине, но и от того, что нормально поела и выспалась в номере, где не шипело паровое отопление. Она себя чувствовала свежей, как выкупавшаяся тигрица. Когда они сидели внизу за чашкой кофе, Хорхе совершенно доброжелательно, как если бы вопрос шел о прогулках в Центральном парке, предложил:
— Ты горячая девочка, если хочешь, то тебе будет, чем заняться оставшееся время, и уж точно не изголодаешься.
Додо даже не обиделась. Она не стала уточнять, имел он ввиду только себя или вообще.
— Спасибо, мне хватает занятий музыкой в метро.
Хорхе посмотрел на нее уже знакомым ей взглядом, оставляющим только одно желание — убраться подальше:
— Чтобы больше тебя на Таймс-Сквэйа не было, а еще лучше, проезжай всегда мимо, без остановки.
Из сиплых наушников, прикрепленных к подлокотнику самолетного кресла Рахманинов звучал так, как век бы его не слышать. Ликбез по русской культуре. Впрочем, где еще человек, летящий в эконом-классе, сможет так полезно убить время. Перелет, казалось, будет тянуться бесконечно. Нора пыталась отогнать мысли о Петербурге и не думать о Нью-Йорке . Первое огорчало, второе пугало. И ей оставалась мечтать только о том, как она выйдет в аэропорту, огорченная и испуганная, но там будет Додо, которая вывалит на нее массу новостей и, скорее всего, уже будет ждать с термосом, в котором заварен ароматный колумбийский кофе, с толстым бутербродом с сыром, обязательно в фольге. Слюна набежала так неожиданно, что Нора закашлялась и осознала, что это не от мысли о кофе, а она безумно соскучилось по Додо, до животного нетерпения. Ей до такой степени захотелось скорее дотронуться до того, кому веришь, что она уже физически ощутила этот поток, который поддержит ее, как акробата лонжа. Вспомнилась собачка, там, еще на таможенном контроле в аэропорту, беленькая, кажется, шпиц, в плетеной клетке, которую хозяйка, в коротком европейском пальто, указывавшем на привычку к путешествиям, по правилам сдала в багаж. Эта же дама, переодетая в спортивный костюм, сделавший из нее тетеньку из санатория, сейчас нервно что-то вязала, в ушах у нее, наверное, стоял вой, которым несчастное создание оглашало чужие чемоданы. Нора подумала, что шпицу сейчас на душе поганее, чем пассажирам всего самолета вместе взятого, он-то не понимает, что через час будет уже на родных руках, а она понимает, она не собака… И перед глазами стала морда Шамбора… Накатила такая тоска, что ей стало уже откровенно плохо… Туалет, по счастью, оказался свободен, Нора прижалась лбом к холодному зеркалу. Свет в помещении был ровным, и все было насыщено ревом двигателей, Боинг, наверное, еле сдерживал всю тяжесть пассажиров, их багажа и душевных состояний. Она почему-то вспомнила рисунок из учебника по физике: на тело, рвущееся вверх, действует столько сил, что разрисованное векторами, оно превращается в использованную мишень. Сейчас она была то самое тело, просто женское тело, без имени, по глупости решившее взмыть над океанами и материками, и ее взгляд застревал в зеркале, и упирался в рассеянном свете какую-то квинтэссенцию женского отчаяния, мертвенно-серую, как непросохший гипс. А просыхать было пора, потому что стандартно-приятный голос всех попросил сесть на свои места: самолет собирался на посадку. Нора плеснула на лицо воды, помассировала его, промокнула бумажным полотенцем, надеясь на улучшение, и, не взглянув снова в зеркало, вернулась в салон.
Она плохо запомнила аэропорт: что-то получала, что-то объясняла паспортному контролю, что-то ей прикрепляли скрепкой в паспорт. Когда она ступила на землю, ей уже чудилось, что вот-вот в массе посторонних появится рыжая, как кленовый лист осенью, головка ее подруги, и мир вокруг сразу запахнет кофе и заботой и перестанет быть таким чужим, и закончится черная полоса.
Встречающие выхватывали из потока своих долгожданных, а рыжей не было. Она долго крутила головой пока не уперлась взглядом в листочек. На листочке крупными серыми буквами было отпечатано «Нора Тиллих», и был он в руках давно уже начавшего лысеть мужчины невысокого роста в короткой кожаной, заметно потертой куртке и штанах, имевших претензию когда-то называться брюками.
Подсознание уж есделало свои выводы, что до этого полоса все же была белая, но художница еще цеплялась за очевидно слабую, как нитевидный пульс, надежду, что это Додо не смогла встретить и прислала шофера, хотя такого шофера у ее агента быть просто не могло по определению.
— Здравствуйте. Нора — это я,— ей и в голову не пришло воспользоваться английским, встречающий однозначно был ее соотечественником, пусть даже в прошлом.
Владелец непрезентабельной экипировки оглядел ее так, как будто собирался приобрести на распродаже.
— Очень хорошо, — он произнес это так, что было непонятно, доволен ли он увиденным, или сам себе отвечал на поставленный вопрос.
— Где Авдотья? — ее голос уже приобретал нотки недовольства, с этим мужичонкой не имело смысла общаться долго.
— Какая Авдотья?
— Неклюдова! — она знала, что говорит это уже зря, Додо здесь быть не могло, а самолет еще не улетел и можно было на нем вернуться обратно. Если бы в России такой тип к ней приблизился в магазине, она бы покрепче прижала к себе сумку.
— Я не знаю никакой Неклюдовой, а вас встречаю от фонда поддержки российского искусства, — он говорил чуть обиженно, и это подействовало. Для Норы было очень проблематично кого-то обидеть. В конце концов, через американское посольство ее вызвали, и это уже как-то гарантировало, что без вести она не пропадет.
— Ну, что же, берите сумку, там разберемся, — она быстренько сориентировалась, что постарается найти Феликса и встретится с Додо, а там будет попроще, а сейчас главное — выпить кофе и принять ванну.
Пенсионерка «Мазда» тащилась почти три часа. За это время Додо успела выспаться. Она сразу улеглась на заднем сидении, так как вдруг почувствовала, что больше не вынесет вертикального положения и запрокинутой головы. Это могут понять только те, кто путешествует без остановок на автобусах, и пассажиры межконтинентальных авиарейсов. С Америкой ей предстояло длительное общение, но с водителем ей этого делать совершенно не хотелось, тем более, что машина была ему под стать: немытая и с давно не чищенным салоном. Она даже не спросила его имени, уснув сразу же, как только ее тело почувствовало, что лежит.
Она проснулась с неприятным ощущением, которое всегда возникает от насильно прерванного сна. Ее похлопывали по ноге. Открыв глаза, она обнаружила, что водитель уже достал сумку из багажника и ждет ее на тротуаре рядом с жилым высотным домом.
Они поднимались на лифте, шли какими-то коридорами, потом вышли на металлический балкон и снова зашли в какой-то закуток, где водитель открыл дверь и, не пропустив свою спутницу вперед, зашел внутрь. Войдя следом, Додо обнаружила, что находится в чужой квартире, которая еще с порога сообщала всем, что ее хозяева жили в свое время в Питере. Прихожей не было, и вошедший попадал сразу в столовую, где на стене висел достаточно посконно нарисованный Исакий, а на пузатом телевизоре, скорбно опустив черные лапки, стоял фарфоровый енот производства ЛФЗ. Знакомые вещи всегда успокаивают. Нора почувствовала себя полегче.
— Я где вообще, в Америке? — она обращалась к своему спутнику, который сразу свернул в какой-то закуток, размером явно меньше ковра «два на три». Это была кухня, на газовую плиту которой совсем по-домашнему ставили свеженалитый чайник.
— В ней самой, милая, в ней самой, — он заметно оживился, почувствовав в ее голосе миролюбивые нотки, — это квартира моей сестры, она уехала погостить к родственникам в Израиль. Она сама из Ленинграда, но уже двадцать лет здесь живет.
— И чем она занимается?
— На пенсии, а раньше работала учительницей.
— А вы?
— Я здесь уже двенадцать лет.
— А что делаете?
— Продаю картины, у меня своя галерея.
А вот этого бы он ей лучше не говорил. Нора почувствовала, как сердце опять начинает куда-то падать. Если это ее нью-йоркский маршан, то дело труба.
По опыту работы с Додо она успела уяснить, что владельцы галерей выглядят, как правило, так же, как их клиенты, и подобная мысль не обнадеживала.
— Ну и как бизнес? — она сказала это, чтобы что-нибудь сказать. Вопрос был чисто риторический. Ее далеко не новый «форд» по возрасту годился «мазде», на который они приехали, в сынишки.
— Ничего, хотя времена сейчас для российского искусства не самые лучшие, — слово «российское» он произнес с некоторым нажимом, из чего Нора сделал вывод, что в подтексте прозвучало что-то вроде: «ты, барышня, не дергайся сильно, здесь, кроме меня, ты никому не нужна», — но стараемся, стараемся.
— Это радует, а как вас зовут?
— Марк. Марк Антонович.
Нора вдохнула воздух и постаралась удержать его как можно дольше, потому что наружу он мог вырваться только с совершенно неприличным хохотом. Мысль, что его возлюбленную по законам жанра должны звать Клеопатрой, и то, что такое сочетание почище строки о национальности в паспорте выдавало русского папу и еврейскую маму, развеселило ее настолько, насколько может вызвать нервную разрядку любая комическая мелочь, когда нервы натянуты, как корабельные канаты в бурю.
— А я просто Нора.
Марк вышел из кухни, точнее не вышел, а просто повернулся, сделал шаг и фактически оказался в прихожей-столовой-гостиной.
— Располагайтесь, удобства там, спальня там. Могу предложить яичницу.
— С удовольствием.
В Питере сейчас была глухая ночь, а здесь еще только намечались сумерки. Разница в часовых поясах сказывалась туманом в голове, который бывает при недосыпе.
В ванной типа «санузел совмещенный», с пожелтевшей от времени сантехникой, был хороший напор воды и пара чистых полотенец, а когда она, почувствовав себя несколько лучше, появилась в комнате, то на столе стояла безнадежно российская классическая чугунная сковородка с яичницей-глазуньей; в глубокой фаянсовой тарелке пупырчились маринованные огурчики; и как всегда самодостаточно вытянулась непочатая бутылка «Московской», но тарелки и потемневшие мельхиоровые приборы стояли на пластиковых, не первой свежести, даже издали было заметно — клейковатых, тальблотах, это указывало, что она за границей.
— Вы пить будете? А то я за рулем…
Перемыть посуду хотелось больше, чем есть и тем более пить, но Нора кивнула, подумав, что это все же дезинфекция, да и уснет она быстрее, да и вообще на душе легче станет.
Марк открывал бутылку так, что было видно, что он это делает не часто. Под потертой курткой оказалась заношенная рубашка темной клетки, и Нора пыталась себя убедить, что мучительный запах несвежего пота ей просто чудится. Но не смогла. Она встала и открыла балконную дверь.
— Вы не будете возражать? В Питере уже снег, а здесь еще так чудно пахнет осенью, — и, взвизгнув, отпрянула: на перила откуда-то сбоку стремительно прыгнуло что-то темное и мохнатое.
Марк взял со стола кусочек хлеба и подошел к балконному проему:
— Не бойтесь. Это Нестор Петрович, он всегда приходит, когда дверь открываешь.
Нестор Петрович был крупной белкой, без боязни взявший с руки Марка еду и куда-то с ней моментально сиганувший.
— Прятать пошел. Запасливый. Лучше, конечно, давать орехи. Он все по соседям рассовывает, а хлеб плесневеет, может кому-нибудь вещи испортить.
Эта кормежка белки с именем-отчеством и забота о соседях несколько охладили приближающуюся к закипанию температуру неприязни Норы к своему новому знакомому.
— Пойдемте, яичница стынет.
Яичница уже и в самом деле, была чуть теплой, а бородинский хлеб черствоват. Нора сказала, чтобы не молчать:
— Мне говорили, что в Америке нет черного хлеба.
— Правду говорили. Его из России привозят. Здесь в русские магазины все привозят, даже торты из кафе СЕВЕР.
Нора, проглотив грамм пятьдесят из рюмки с тонким золотым ободочком, очень похожую на те, из которых они пили в кафе еще студентами, почувствовала, что напряжение становится меньше. Жить ей было где, голодной не оставили ни ее, ни белку, а об опасности домогательств со стороны Марка Антоновича и мысли не возникало. Ничего плохого еще не произошло, хотя и хорошего не ожидалось, но в ее ситуации уже это успокаивало. Во всяком случае, никто с первых минут не пытался взять в оборот, пообещав златые горы. Вот это было бы гораздо хуже.
— Это вы меня сюда пригласили.
Марк отрицательно махнул головой и от лысины отклеилась прядь волос, которую он автоматически прилепил обратно.
— Нет, меня просто попросили заняться вашим устройством и на первое время быть гидом, а пригласил вас Герман Михайлов. У него свой бизнес.
— И когда я его увижу?
— Завтра я вам утром позвоню часиков в одиннадцать. Двери балкона на ночь запирайте, а то утром Нестора Петровича испугаетесь. Форточку лучше на кухне тоже лучше держать закрытой — через нее влезть могут.
Нора хотела поинтересоваться, кто влезет в форточку восьмого этажа, но вовремя вспомнила, что с той стороны подходы к квартирам со стороны улицы. И за зашторенными окнами народ громыхал по металлу, казалось, на уровне подоконника. Водка разморила, и она была готова упасть и уснуть, невзирая на общество Марка, и, видя это, он быстро распрощался и ушел, у Норы еле хватило сил закрыть за ним дверь о доползти, до кровати, слава богу, уже застланной уехавшей хозяйкой чистым бельем.
Альбина вернулась с курса очистки похудевшей и воодушевленной. Можно было брать быка за рога. Виргис сидел тихий, как сметанки поевши, но особой истоскованности в его глазах она не прочла. Приезжал домой поздно, но с давно знакомым запахом бильярдной, а не тем, еле ощутимым, но угрожающим. Пахло не женскими духами — его одежда пропитывалась сигарным дымом и еще чем-то незнакомым, что она долго не могла определить, пока сама не решила протереть пыль с рамы картины, недавно купленной в галерее. Это был именно этот запах: масляных красок и сигарного дыма.
Альбина подумала, что женщин не зря называют кошками. Ей казалось, что она может найти соперницу по запаху в полной темноте, выцарапать ей глаза, но надо оставаться ласковой и пушистой.
Нужно было действовать.
В галерее чуть у Невского ничего не изменилось с того самого момента, когда они там были с Виргисом, кроме того, что на месте «их» картины висела другая, с разлапистыми чертополохами, а вместо Авдотьи вышел красивый молодой человек. Он же ей любезно и сообщил, что Авдотья Львовна сейчас в отъезде, а по поводу новой выставки Норы сложно что-либо сказать, так как она сейчас в Нью-Йорке.
Теперь было понятно, почему Виргис снова ощутил вкус к игре в бильярд. Это была не победа, а уход противника с поля по причине отсутствия партнера по игре. Было очень мерзко думать, что она считает Нору соперницей, а та, скорее всего, даже не знает о ее существовании, иначе бы не уехала от Виргиса, а наоборот постаралась бы укрепиться на завоеванных позициях, как любая умная женщина.
Альбина была само очарование, она расспрашивала с тщательностью, сделавшей бы честь любому следователю по особо важным делам, про художницу, чьей поклонницей она является, «потому как они недавно приобрели ее полотно и надо же рассказывать и истории гостям про выдающийся талант». Молодой человек не был скрытен. Он даже принес альбом, где были запечатлены снимки из жизни галереи. Вот Авдотья и Нора. Вот на коленях перед Норой стоит солист Мариинки, наверное, что-то поет любовное — как рот смешно открыт. Вот Нора с принцем каким-то немецким — он давно уже коллекционирует ее работы.
Молодой человек хвастался галереей и Норой, а у Альбины каждая похвала сопернице впивалась стрелой в висок. Казалось, что голова сейчас лопнет. Это был хуже, чем она думала. Виргис был снобом. Для него все эти принцы и просто «люди на слуху» были заветной мечтой. Завоевав Нору, он получал возможность попасть в тот круг, который для него сейчас был недоступен, а удел ее, Альбины, оставаться сироткой у витрины рождественского магазина.
Она выехала на Невский проспект. Встроилась в поток машин, который грязной лентой тянулся в сторону Адмиралтейства. Альбина сама не знала, куда едет. Зажатая с двух сторон, она могла только делать вид, что движется по собственной воле. У Аничкова моста автомобили притормозили, пропуская пешеходов, и она привычно снизу вверх увидела знаменитые скульптуры: кони рвались, а умелые руки не давали им упасть в темную воду Невы. Это было равновесие борьбы. Альбина только в это мгновение почувствовала, как ее руки судорожно сжимают руль. Она тоже сейчас пыталась удержаться подсознательно, готовая ухватиться за любую соломинку. Это было неправильно — нельзя давать обстоятельствам загнать себя в угол. Она это уже проходила, когда провалилась как модельер. Тогда она умело использовала то, что оставалось в ее распоряжении: умение одеваться и круг знакомых в арт-тусовке. Это дало ей возможность подцепить чувствующего себя в этом городе чужаком не первой молодости литовца, который занимался непрестижной, для светской жизни, продажей удобрений. Виргис оказался козырной картой, а вместе они были красивой парой. Он не был слишком щедр, но Альбина сумела использовать его финансовые возможности. Самым сложным оказалось начать, потом стало проще. Она вспомнила операцию по покупке квартиры на ее имя. У нее была своя однокомнатная хрущевка, доставшаяся ей от бабушки, единственной роскошной вещью в которой был антикварный секретер, брезгливо соседствовавший с продавленным диваном времен минимализма 60-х. С появлением Виргиса там расположились новый диван и бытовая техника. Но от Виргиса можно было получить и больше. Квартиру нужно было менять, пока в нее были влюблены. Пришлось, правда, за очень небольшую мзду, одолжить охранника из магазина ее знакомых, который под видом бывшего мужа появился в квартире незадолго до прихода Виргиса. Перед этим Альбина долго нахлестывала себя по щекам в ванне, а приглашенный по ее просьбе несколько раз сжимал ей предплечье, чтобы там остались синяки. Человек он оказался хороший и сознательный, не приставал, скромно отметив, что готов ей оказывать и более приятные услуги.
Вернувшись, Виргис застал очень драматическую сцену, где Альбина, старательно изображая испуг, с припухшим лицом и дрожащим голосом сказала, что ее бывший благоверный возник неизвестно откуда. А «бывмуж» внятно, невзначай продемонстрировав наличие оружия, объявил, что он в свое время благородно оставил Альбине квартиру, но у него тоже есть своя личная жизнь, и если раньше он не трогал одинокую женщину, то теперь, когда у нее появился, так сказать, любовник (он назвал его непечатно, чтобы Виргису стало понятно, что уважения к его иностранству и деньгам нет), то он бы хотел получить за квартиру половину денег, а то не по совести дележка получается.
Виргис так и хотел сделать, но Альбина деликатно намекнула, что это ничего не изменит, и надо продавать злосчастную квартирку, чтобы эксцесс не повторился. А убедить Виргиса, что им нужно переехать в более просторное жилье, было не очень сложно. И хотя новая квартира снова была куплена на ее имя, для Виргиса новое жилье теперь было как бы его, и он не жмотился на обстановку. А потом его дела пошли так, что эта трехкомнатная квартира в блочном доме уже не соответствовала его доходам, и он купил новую оформив ее как-то хитро на свое совместное предприятие, куда они и перебрались, оставив прежнюю в распоряжении Альбины.
Нора возникла совсем не вовремя. С Виргиса нужно было получить еще, по крайней мере, какой-нибудь офис, который она могла бы сдавать, снова переехав на Черную Речку. А эта задачка была из самой высшей женской математики.
На светофоре зазеленело, и Альбина еще раз прощально посмотрела на скульптурную группу. Надо было бороться, осталось понять как.
Внезапно, как ангел-хранитель нашептал, пришло решение — справа, рядом с бывшей протестантской церковью, стояли уличные торговцы картинами. Альбина свернула в ближайший переулок, оставила машину и подошла к стендам, где продавались картинки на любой вкус, стоившие гроши по сравнению с ценами в галерее. Она медленно переходила от стенда к стенду. Торговцы, увидев интерес дорого одетой женщины, оживились и наперебой стали ей предлагать нарисовать портрет, картины для гостиной и спальни. Она остановилась у стенда с плохонькими копиями с полотен известных мастеров, в основном малых голландцев.
— Кто это делает? Вы?
Стоявший рядом молодой человек с нагловатым выражением лица довольно улыбнулся и честно признался.
— Вообще-то не совсем я.
Улыбка показала, что ему не помешают услуги дантиста. Альбина почувствовала запах пивного перегара.
— А вы можете мне сделать несколько работ в стиле одного художника?
— Я все могу. Которого?
Альбина сделала вид, что задумалась.
— Я вообще очень люблю Айвазовского и Шишкина, но их уже так много, что приходится что-то придумать. Может, вы мне посоветуете?
Молодой человек понимающе хмыкнул.
— Может Рембрандта?
— Может, но, вообще-то, мне хотелось что-то менее…, — она замялась, как бы подбирая слово.
Молодой человек оказался смышленым.
— Расхожее?
— Да, да, — она продолжала изображать необразованную богатую дамочку.— Я недавно видела в Доме книги альбом какой-то Норы Тиллих. Вы ее знаете?
По выражению его лица, сразу ставшего недобрым, Альбина поняла, что не только знает, но и сильно не любит и боится, что потенциальная клиентка выберет не его, а конкурентку. Он пожал плечами:
— Всех не упомнишь.
— Вы посмотрите, пожалуйста, если сможете сделать что-то такое, то мне надо работ десять.
— Какой размер?
Альбина поняла, что проблем не будет.
— Если получится, то не маленькие — у меня большой загородный дом.
— Это будет недешево.
Альбина поняла, что нужно проявить твердость.
— Вы уверены, что у вас получится?
— Без аванса не работаю.
Она жестко посмотрела на торговца.
— Я не привыкла платить за кота в мешке. Если сделаете хорошо, то, думаю, в убытке не останетесь.
— Извините, я так не работаю.
Альбина развернулась и сделал вид, что собирается подойти к другому стенду, заставленному аналогичными шедеврами. Она прекрасно знала, что сейчас произойдет.
— Ладно, мадам, из любви к искусству изменю правилам. Когда надо, что и сколько?
— Через пару недель, штук пять-шесть, лучше копий.
— А ваш телефончик можно?
Заказчица посмотрела на него так, будто он сделал ей непристойное предложение.
— Через две недели я сама вас найду.
Альбина вышла на тропу войны. Самое сложное было сделать так, чтобы о ее намерениях никто не узнал. Неожиданно она почувствовала такой прилив сил, что хотелось делать и делать, еще и еще. Месть оказалась неожиданно сладостным чувством. Она почувствовала, как внизу живота начинается пульсация. Наверное, ей просто надоело быть белой и пушистой, доказывая Виргису вечную любовь и преданность. «Ты у меня еще попрыгаешь, кобель», — с такой мыслью Альбина повернула руль в сторону бельевого бутика.
Корсет был потрясающий, той изнеженной розовины, которая любую женщину превращает в невинное создание. Альбина прикинула, что обойдется он ей в доход от сдачи квартиры за несколько месяцев, но игра стоила свеч, иначе бы пришлось скоро въехать в нее самой. Альбина выглядела в обновке так потрясающе, что продавщица, которой по рангу было положено расхваливать все, что ни примерь, искренне ойкнула. Альбина ей поверила, оплатила и попросила зашнуровать сразу же на ней.
Виргис был уже дома. Она быстренько приготовила ужин, была несколько рассеяна и улыбалась своим мыслям. Это было настолько непохоже на прежнюю, внимательную, расспрашивающую про его дела, Альбину, что он не мог не отреагировать.
— Дорогая, у тебя все хорошо?
Альбина почувствовала, как к горлу со скоростью цунами подкатывается ярость. Он видел, что ей хорошо, он просто хотел, чтобы это было не так. Она не имела права быть счастливой. По его сценарию ей оставалось только молча страдать и делать вид, что ничего не случилось. А он бы на правах сильного заставлял ее безмолвно глотать обиду. «Погоди, скотина, сейчас, тебе тоже будет „хорошо“».
— Что, дорогой?
Она сделала вид, что, занятая мыслями, не расслышала этого хамства и подняла на него смущенный и чуть виноватый взгляд. Виргис опешил так, что не смог больше повторить эту колкость.
— Ты сегодня какая-то странная.
— Не обращай внимания. Скользкие дороги, пробки. Просто устала немного.
— Иди ляг, отдохни, — он сказал это без нежности, раздраженно.
«Ах ты мой заботливый, паскудник. Будешь еще приказывать, что мне делать. А я послушаюсь, но тебе мало не покажется».
— Да, дорогой, спасибо. Можно, я не буду убирать со стола?
Виргис был патологический аккуратист, а это значило, что приводить столовую в порядок придется ему, раз уж он сам послал ее почивать.
Он молча кивнул, и все свое внимание перевел на мельтешение в телевизоре. Альбине так и не удалось отучить его во время еды обходиться без этого блага цивилизации. Она уже давно заметила пропорциональное ухудшение манер количеству проведенных за этим занятием ужинов.
Но она не торопилась наносить основной удар, растягивая удовольствие. Таблетка снотворного должна была подействовать минут через пятнадцать. Она тщательно сняла макияж, наложила крем.
— Виргис, — голос у нее был просительный, виноватый.
— Что? — ответ был сух и вежлив.
— Помоги мне. Пожалуйста.
Он зашел в спальне и, как полагалось по сценарию, был, мягко говоря, ошарашен, как и любой нормальный мужчина, неожиданно увидевший женщину в очень красивом белье.
— Милый, помоги мне расшнуровать. Я никак не могу справиться.
Альбина сказала это устало, буднично, как сказала бы своей сестре или подружке, да и ее ненамакияженное уже лицо явно выказало нежелание соблазнять такую птицу, как ее уже несколько постаревший, пусть даже только по длительности отношений, любовник.
Виргис молча стал пытаться ослабить шелковые ленточки шнуровки.
— А кто же тебя зашнуровывал?
Альбина была готова к ответу.
— Продавщица, — снотворное уже начинало действовать, и ее голос был без притворства спокоен и абсолютно равнодушен.
— Ты купила и не похвасталась?
— Извини, дорогой, я бы обязательно это сделала, если бы не хотела так спать.
Она уже совсем засыпала. Совершенно не обращая на остолбеневшего с этой минуты почти экслюбовника, она стянула с себя наконец-то расшнурованное розовое великолепие, небрежно бросила его на кресло у туалетного столика и уже почти без сил, набросив французскую ночную рубашку из тончайшего батиста, растянулась под одеялом. Она провалилась в сон и не могла видеть, как Виргис несколько минут не мог уйти из спальни, переводя взгляд с похожего на уснувшего в кресле фламинго корсета на ту, которая спала безмятежным сном. Ей не нужно было бодрствовать, чтобы прочитать в его глазах ранее запланированное ею сомнение: «почему она так устала, и была ли это продавщица».
Оказаться в полностью непривычной обстановке — то, что можно только ощутить, но не передать. С невских берегов это была просто другая страна, очередная страна, куда она собиралась в командировку, и где уже была. Додо с огромным удивлением осознала это проживание в другой реальности, где она оказалась один на один со всем миром. И вдруг почувствовала благодарность. Выход и в самом деле был — добирайся до консульства и там точно в беде не оставят, продавай дешево Ключаря, продавай на вес драгоценности. Выходов было много. Но для Авдотьи Неклюдовой сбежать после истории с Хорхе было невозможно. Она бы перестала быть собой. Домой бы вернулась проигравшая Касатка, без надежды на реванш, смирившаяся с возможностью поражения. Нужно было взять себя в руки. Авдотья поступила так, как делали до нее миллионы в трудной ситуации, — отправилась в православную церковь. Найти было несложно. Она ходила туда в прошлый раз с Ключарем и его женой.
Служба уже началась. Додо накинула на волосы шейный платок и начала молиться. Это была очень простая молитва, она, как заклинание, повторяла одно предложение: просила сил, чтобы выстоять. Сначала просила помочь избежать дьявольского искушения (Хорхе не выходил из головы, и звоночек, ранее непрерывно трезвонящий об опасности продолжения подобного знакомства, делал все более и более длительные паузы), потом более предметно — от монотонного стояния на шпильках ноги нестерпимо гудели, но уходить со службы было нехорошо. Ключарь бы этого не одобрил. И она просила сил, чтобы не уйти со службы. Она не вслушивалась в слова священника и не следила за ходом службы, погрузившись в свои мысли. Вдруг мокрые брызги полетели ей в лицо. Непростительно гневная для святого места мысль, что на платке останутся пятна, а на химчистку нет денег, дала выброс адреналина. Она свирепо подняла глаза:
— Твою мать! — это вырвалась непроизвольно громко, и окружающие опешили. Перед ней с кропилом в руках стоял Сашка Тетеревин — ее приятель еще с детского сада, поступивший в авиационный институт, а потом ни с того ни с сего постригшийся в монахи. Он всю жизнь носил кодовое название Вини Пуха из-за солидного, даже в подростковом тщедушном возрасте, животика. Сашка совершенно не изменился с момента их последней встречи лет пять назад в одной Невской лавре, где они с Норой увидели его уже в солидном облачении.
Вокруг возмущенно зашептались. «Бесстыдница»,— прозвучало отчетливо. Рука с кропилом на секунду замерла и продолжила свое дело.
— Сорок раз прочесть «Отче наш» и «Богородице дева, радуйся», а потом зайдешь ко мне, овца блудная — Сашка прогудел это на одной ноте, не прерывая благословения паствы. По мелькнувшей на важном лице улыбке Додо поняла, что ее узнали, и последние слова он произнес с явным удовольствием. Захотелось рассмеяться от радости, но за это ее возмущенные прихожане точно бы вытолкали взашей. Она прикрыла лицо уголком платка, как если бы засмущалась, увидела темный угол, в котором стоял стул, и так искренне поблагодарила Бога, вытянув уже готовые к непослушанию ноги, что он ее явно услышал. Сейчас бы Додо прочитала приказанное батюшкой не сорок, а сто двадцать раз, но проблема была в том, что она ни одной из них не знала.
Служба закончилась, прихожане неодобрительно поглядывая в сторону сидящей с вытянутыми ногами крамольницы, потянулись к выходу. Старушка в темном платке вышла из боковой двери и подошла к Авдотье.
— Пойдем, непутевая, ишь развалилась. Батюшка зовет.
Додо поднялась с огромной неохотой. Она с ужасом подумала о том, что надо вообще куда-то идти — ноги разболелись невыносимо. Старушка провела ее через пустую приемную, как школьницу, подтолкнула Авдотью в кабинет, и плотно прикрыв дверь, осталась в приемной.
— Чего хулиганишь, Неклюдова?
Додо без разрешения плюхнулась на мягкий кожаный диван у стены.
— Батюшка, ты прости меня, дуру безбожную. Точно бес попутал, но уж больно личина твоя меня порадовала, уж не знаю, какое ведомство небесное так подфартило, но ты мне сейчас нужнее, чем всей твоей пастве вместе взятой.
— Ну, во-первых, я ныне Серафим, если не в курсе, а во-вторых, не испить ли нам чайку с пирожками матушки Зосимы?
Он позвонил по телефону, и попросил принести чай на двоих.
— Раздевайся.
— Погоди, пусть чай твоя бабушка принесет, а то у меня кофточка с декольте.
Он раскатисто хохотнул.
— Народ у меня надежный, на бесовские прелести не поддается, а ежели поддается, то никто об этом не узнает, так что не парься.
Чай внесла не сердитая бабушка, а молодой человек в рясе с лицом подростка-отличника. Его свирепый взгляд в сторону гостьи батюшки был похож на метание гранаты. Додо почувствовала, что его негодование разносит ее тысячи клочков, но инок поставил чай на стол и смиренно опустил глаза в ожидании дальнейших распоряжений.
— Знакомься, Петр, это моя кузина из Петербурга Авдотья. А Петр — мой секретарь, очень способный юноша.
Петр почтительно наклонил голову, но глаз не поднял.
— Ступай и скажи шоферу, что мне он через час понадобится.
Чай, малиновое варенье и пирожки с капустой были дивно хороши. Авдотья уплетала с таким аппетитом, что Тетеревин посмотрел на нее с беспокойством и не стал задавать вопросов, пока она не отставила пустую чашку.
— Ну, что подзаморила червячка?
Она благодарно кивнула.
— Теперь выкладывай, что стряслось, и как ты здесь оказалась.
От Сашки-Серафима можно было ничего не скрывать. Он ее прикрывал еще на студенческой скамье, когда сообщал ее родителям, что она с подругой ночует на даче его родителей. Родители верили ему безоговорочно, а он, дабы не врать, не уточнял у Додо имя «подруги», проницательно полагая, что оно может быть не только женское.
На самом деле подруга у нее была только одна — он сам. И она была единственной, кто поддержала его решение уйти в мир религии. Родители — сверхизвестные в засекреченном мире конструкторы того, что называлось «общим машиностроением», готовы были костьми лечь, но не допустить этой, как им казалось, кошмарной перемены судьбы сына. Сашка тогда бредил Апокалипсисом, и Додо единственная поняла, как ему невыносимо слышать о новых достижениях в работе родителей, которые, по его убеждению, только приближали конец света.
Он ушел из дому, и долгое время, пока его родители не смирились, переписывался только с Авдотьей. Потом переписка потихоньку увяла, и жизнь, казалось, развела их уже окончательно, пока час назад не убедила в неисповедимости путей господних.
Сейчас она ему исповедовалась по полной программе. Перед ней сидел уже не прежний приятель, а владыко Серафим, епископ. Его лицо было бесстрастно и непроницаемо, только изредка голова слегка наклонялась в знак того, что слышит и вникает.
Додо закончила с признанием, что не знает, что делать, но если судьбе было угодно дать ей такой урок, то в нем, наверное, тоже есть смысл.
Епископ внушительно помолчал, потом произнес с интонациями, которые сразу заинтересовали музыкальное ухо Додо. Его голос был раздолен и стлался по небольшому кабинету, как дымовая завеса. Она вдруг почувствовала, что каждое его слово просто впечатывается в мозг, подчиняя себе, заставляя восхищаться, как высшим божеством. Она с удовольствием подчинилась, потому что доверяла, но какой-то уголок ума все же ехидно посмеивался — было очевидно, что по риторике Сашку в свое время поднатаскали специалисты высшего класса. На языке крутилась просьба дать адресок этой высшей школы — ни один посетитель галереи после такой подготовки не ушел бы без картины, но смиренно молчала.
Батюшка вещал о том, что она насмотрелась сатанинских фильмов, где сверхживучие героев, что в море топи, что с самолета бросай, — все равно останутся богатыми и счастливыми, и люди стали забывать страх божий, поверив в свою неуязвимость. И то, что они здесь встретились, значит, что ангелы-хранители у господа грехи ее хором замаливали — это Додо пропустила, как увертюру, не давая затронуть душу, а вот дальнейшее уже было ближе к грешному миру и ее проблемам:
— …финансово я тебе помочь не могу, нахожусь в монашеском чине, а, значит, деньгами распоряжается казначей, а мне их руками трогать не положено, но посоветовать принять тебя на работу на оставшийся до отлета срок — могу. Будешь бесплатно трапезничать со всеми, ну и чтобы на транспорт хватило. Матушки тебе одежду найдут.
— А что делать-то?
— Убирать храм, помогать на кухне…
Тут она опешила — этот сектор труда Авдотья знала хуже всего. Она родилась с домработницей и количество самостоятельно вымытой посуды за свою жизнь могла пересчитать по пальцам, не говоря о том, что не смогла бы толком выжать тряпку.
Она посмотрела на свои руки, лак на ногтях уже чуть-чуть облупился. Она вспомнила, как в студенчестве ее подружка предложила подзаработать уборщицей в студенческом клубе, и реакцию мамы:
— Начнешь полотеркой, ей и останешься, мне кажется, мы с отцом тебя и другому учили.
Больше к этой теме не возвращались, а Додо устроилась внештатным корреспондентом в молодежную газету. Сейчас ей предлагалось избавиться от принципов, Сашка знал эту историю, это было испытание.
— Ох, и сволочь, ты батюшка, но, наверное, прав.
Он улыбнулся.
— Охолони маленько, тебя, если не занять, так опять на подвиги подземные потянет. А так пообтешешься. Будешь стараться, так поощрим — на Бродвей сходишь, на спектакль, у нас там в театрах прихожане работают. Так что не дури. И запомни, что далее со мной встречаться будешь, только когда сам позову. А если что неотложное, то через Петра. Здесь все чинно и строго. Приедешь завтра с утра. Петр тебя представит казначею.
— Спасибо, владыко.
Они встали и Сашка машинально протянул ей руку для поцелуя.
Додо смиренно наклонилась и легонько цапнула зубами за пухлый палец, чтоб не забывался вконец.
Феликс стал приходить в себя от любви и перепою, когда понял, что с бизнесом начинаются проблемы. Дефолтированная Россия не могла рассчитаться за поставленное оборудование, а гарантом сделки перед американской стороной был он. Это было бы еще полбеды — сгорела принадлежавшая ему плавучая гостиница в Амстердаме. Это тоже было не страшно, ущерб должна была возместить страховая компания, правда, не сразу, а когда будут готовы документы, подтверждающие, что не он сам ее поджег. Хорошо еще, что обошлось без жертв. А вот угнанный вчера новехонький «мустанг» был еще даже и не застрахован. А это была та вещь, которую он себе позволил не совсем по карману и оставался еще и должен. «Пришла беда, отворяй ворота». А еще он обещал деньги Авдотье…
Феликс понял, что заигрался. Судьба его макнула очень конкретно, чтобы понял, на каком свете находится.. Деньги были нужны позарез, а из того, с чем можно было расстаться, была только недвижимость и бизнес в России, которая в этот год не стоила гроша ломаного. Сейчас связи Авдотьи в Нью-Йорке, которые он хотел отследить для выхода в более высокие круги, раз уж ее приглашали в такие солидные места с выставками, потеряли актуальность. Ныне была одна задача — не разориться.
Для того, чтобы удержаться на плаву, ему был нужен как минимум миллион. Одним из выходов было распродать имущество. Но эта головная боль продлилась бы не один месяц, а все его партнеры, узнай правду о состоянии его дел, сразу предпочли бы держаться от такого неудачливого дельца подальше. Феликс понимал, что кругом виноват сам, вел себя, как мальчишка, в расчете «семь бед — один ответ». Принадлежащие ему акции топливной компании он уже заложил в банк, чтобы поучаствовать в поставке оборудования. И если не оплатит хотя бы проценты, то они уйдут за полцены, что принесет колоссальные убытки. Сердечные муки по Неклюдовой сразу притупились. Бизнес — лучший анальгетик в этом деле. Нужно было спасать себя. Приедет — разберется с Авдотьей. К чести Дьякова, ему и в голову не пришло, что эта рыжеволосая с драгоценностями не на одну тысячу долларов приедет в Нью-Йорк без гроша в кармане. Мелькнула мысль, что не надо было врать галеристке, вот и накаркал. Он позвонил секретарю и дал указание заказать ему билеты на самолет в Колумбию.
Утро было холодноватое, непрочное. Солнце еще не решило, спрятаться ли за тучи надолго, или все же побаловать оголенные деревья и мрачные затененные колодцы небоскребов.
Авдотья полюбила русскую церковь только в Америке. Сейчас она с удивлением вспоминала свое посещение питерских храмов с торопливым проставлением свечек и бытовыми просьбами, с которыми можно было обращаться к кому угодно, но только не к богу, как, например, помочь провести удачно переговоры. Здесь, в столь чуждом ее духу городе, напоминающем голливудские кошмары о мегаполисах будущего, церковь стала для нее местом, куда не пробивались липкие, пропитанные смогом нью-йоркские ужасы.
И сейчас мягко закрывшаяся за ней дверь принесла успокоение. Она уже не знала, какую по счету жизнь проживает с тех пор, как шасси самолета коснулись дорожки в аэропорту Кеннеди. Это были очень разные жизни, потому что каждый день происходило что-то, что меняло окружающий мир. Здесь, в центре Нью-Йорка она разговаривала с Богом, а он ей отвечал. Додо уже понял,а зачем она сюда приехала — за собой. Тело малодушно напоминало о чудесной кухне ресторана на 47 этаже, и просто назло хозяйке о неожиданно ласковых руках Хорхе. Она жила на свете не первый день и осознавала, что такие люди, как он, подобны граненому стакану со множеством углов, и то, каким она его увидела, возможно такое же редкое событие, как зеленый луч. Герцог криминального мира подземки. Вряд ли он часто бывает человечен. Скорее всего, командует отрядом сутенеров и проституток, а она случайно оказалось «порядочной», вот и он захотел таковым побыть. Теперь обоим есть что вспомнить. Другого раза не будет. Она помнила, что никогда не надо возвращаться туда, где тебе было хорошо . И более никогда не появлялась на Тайм Сквэйа.
Додо взяла в подсобке стеклоочиститель и занялась намыванием стекол, защищающих лики святых от лобызаний верующих. Мягкие, уверенные шаги за спиной заставили оглянуться. Даже за столь богоугодным занятием ее не оставляли греховные мысли о смуглокожем авантюристе, хотелось, чтобы он ее нашел и… повернувшись, она увидела за спиной серьезное лицо иеромонаха Петра —– секретаря Серафима. Чинный юноша с хронически смиренно опущенными глазами поведал ей, что ее хотят видеть в приемной викария. Это было приятное известие. Серафим уже вызывал ее для того, чтобы дать пакет с едой и одеждой от сердобольной прихожанки, значит, могло быть что-то интересное.
Она направилась за секретарем, представляя, как усмехнется батюшка, увидев ее в старых кроссовках, черной в складку юбке, подпоясанной веревочкой из-за расхождения с талией своей новой хозяйки размеров на пять, и в шелковой, елозящей на голове косынке — непременном атрибуте православной христианки в стенах храма. Сейчас она могла быть персонажем в комик-труппе.
«Покайся, смирись и господь внемлет просьбам твоим…» —она хорошо запомнила эти слова Серафима и попыталась думать не о том, как она смешна, а о том, как здорово, что она вообще может об этом думать. Кто знает, возможно, оказавшись в каком-нибудь «Хорхе -клубе», она бы решала совсем другие проблемы…
За столом у епископа сидел полный лысоватый человек в очках, лет шестидесяти, в потертой джинсовой рубашке, которая, как показалась Авдотье, была ему даже маловата.
— Знакомься, Авдотья, это Игорь Константинович —ведущий специалист по русскому православному искусству в музее Метрополитен.
Авдотья от неожиданности сделала книксен. Для галеристки это было покруче, чем представление рядового командующему армией.
Это был тот самый знаменитый Игоко, которого они мечтали заполучить на открытие выставки Ключаря, но он в это время был в России.
— Игорь Константинович, — продолжал Серафим, заметно довольный реакцией Додо, — внук самой старейшей прихожанки собора, ей в этом году уже почти сто лет будет, он нам будет оказывать помощь в восстановлении фресок храма. Зная твою любовь к православным традициям в современном искусстве, решил вас познакомить.
— Спасибо, батюшка, — Додо шепнула это пересохшими от волнения губами.
Игорь Константинович достал из нагрудного кармана рубашки визитную карточку и протянул женщине, Додо ощутила, что карточка еще теплая, и подумала, что это добрый знак.
— Позвоните мне завтра утром. Мне кратко изложили суть дела. Думаю, что наш разговор будет небесполезным.
Додо вышла из приемной и благодарно перекрестилась. Она снова ощутила, что мир придуман правильно. В благочестивых размышлениях и уборка прошла незаметно. В трапезной уже накрывали столы. Пожилая женщина, работающая в лавке, сказала, что будет рассольник и котлета с гречкой — нечастое блюдо — ее привозят непосредственно из Москвы, можно сказать, что деликатес. А сушки и баранки пекут в Бруклине, там есть русская пекарня, но, говорят, что все равно в России у них совсем другой вкус. Додо только пожала плечами — она дома со своими диетами вкуса хлеба не знала, да и в обед обошлась бы полкотлеткой из фарша без примесей. А тут, как в армейской столовой, ела и первое, и второе, да еще и чай, на что талия реагировала моментально. Она уже было подумывала, отчего бы отказаться, но страх голода, который она испытала в прошлые дни, опять взял верх, подсказав «это тебе не Питер, дорогая». На буфете кто-то оставил русскоязычную газету и, спросив разрешения, Додо взяла ее с собой в отель — она поняла, что начался еще и культурный голод. Очень хотелось почитать книгу на русском языке, можно даже критику Белинского. Она опять вспомнила спивающегося Бегуновского. В Москве каждая его работа била по тому, что ему виделось несправедливым, с мощностью зенитной батареи. Академическое искусство было той стеной, которую он пытался разрушить мощью своего «я». Гигантский монстр, оставляющий глубокий след на каждом шагу, а здесь все превратилось в карнавальную хлопушку, осыпающую публику миленьким конфетти, и маленькое пьющее существо пыталось сохранить остатки уважения к себе, поливая все вокруг грязной водичкой из брызгалки самоиронии.
Ключарь поднялся до других высот, живя в мире библейских истин, и Додо поняла, что он ей оставил, уйдя в мир иной. Она уже была благодарна судьбе, убравшей куда-то Феликса, выгнавшей ее при помощи Хорхе из метро, одевшей в юбку-парашют. Додо вдруг почувствовала то, что, наверное испытывает птица, когда она ловит крылом ветер — высоту счастья бытия и фантастическую свободу от обстоятельств и денег. Было немножко жаль вытачиваемой годами фигуры, расплывающейся от такой жизни, но в ее миниатюрном номере условий для отработки батманов не было, можно было ногами посбивать все вокруг, хотя… Центральный парк был недалеко, и ей не пришлось тратить деньги на метро. Бросив пакет с вечерним бутербродом, заботливо приготовленным ей в трапезной матушкой Зосимой — женой дьякона, разыскавшей ей среди прихожан джинсовый костюм и кроссовки, на скамейку, она, за неимением лучшего, использовала ее спинку, как станок, и начала разминку. По дорожкам убегали от инфаркта молодые и пожилые, а она, дорвавшись до любимейшего своего занятия, выкладывалась по полной программе. Тело слушалось, хотелось еще и еще. К сожалению, джинсы не давали возможности сделать ее коронный номер — подтянуть ногу к плечу, но и так получалось очень даже неплохо, судя по паре зевак, с явным восхищением наблюдавшим за ее упражнениями. Один из них, блондин лет тридцати, изображая аплодисменты, подошел к Додо. Он был очень изящен, из-под дорогой кашемировой куртки был виден воротник белоснежной рубашки и шейный платок, но шел он не совсем уверенно, слегка опираясь на трость. Он был похож на того, кому женщины мало любопытны, и вблизи было видно, что ему лет шестьдесять. Додо не могла понять его интереса.
— Вы у кого занимались?
Додо с удивление поняла, что к ней обращаются по-русски, хотя и с заметным акцентом.
— У Габриэллы Мирзоевны.
— Все-таки вагановская школа чем-то выделяется, не знаю чем, но я сразу понял, что после занятий вы с подругами совершали преступление против балета именно на Невском, в кафе «Север».
Додо рассмеялась. «Понравится сидеть в кафе, там и останетесь», — грозила располневшим студенткам ее педагог, намекая на то, что лучшее, что им светит, — это варьете, а не сцена театра, если не перестанут баловаться пирожными.
— А вы у кого?
Он рассмеялся, и Додо сообразила, что она просто не может знать тех, кто выводил этого господина на сцену.
— Я Головин, Николай Головин.
Если бы к ней сейчас подошел Борис Ельцин, то она бы почувствовала потрясение несравнимо меньшее. Это была легенда Мариинки. Оставшийся на Западе, но быстро завершивший карьеру из-за автокатастрофы блестящий артист, которого Барышников называл лучшим Корсаром всех времен и народов.
Головину была приятна ее реакция.
— А вы почему здесь в парке разминаетесь, вам что, не предоставили нормальных условий?
Додо поняла, что он принял ее за артистку, приехавшую на гастроли, и почувствовала себя польщенной.
— На моей сцене другие задачи, — она имела в виду, конечно же, шекспировскую трактовку жизни, по который все вокруг сплошной театр.
Но Головин понял ее иначе:
— Неужели вы так себя низко цените?
Додо расхохоталось.
— Если я скажу, что работаю уборщицей у отца Серафима, то как это вообще оценить?
Головин смотрел на нее, явно не понимая, серьезно все это говорится, или она подтрунивает. Додо сняла с спинки скамейки свою куртку.
— Николай, если хотите, с удовольствием расскажу историю моего короткого визита в этот город, но стоит ли вам на это время терять?
Головин переложил изящную трость с серебряным набалдашником, на которую иногда невольно опирался во время разговора, за спину. Он как будто в уме очень быстро решал задачку со многими действиями и решение вот-вот должно было получиться.
— Послушайте, сударыня, а вам знакома работа хореографа-репетитора для начинающих? У меня сейчас есть небольшая вакансия…
Додо даже растерялась — о таком предложении от Головина, возможно, мечтали бы многие из ее бывших одноклассниц, а ей подобное, как и стать солисткой Мариинки, даже в голову никогда не приходило, а здесь не прошло и пары минут…
Додо ущипнула себя за руку и поняла, что это явь, как и синяк, обязательно за этим последующий. Голвин заметил ее жест и улыбнулся:
— Мне, кажется, что долго уговаривать вас не придется.
Додо вернулась в отель несколько ошалелой — не было не полушки, и вот алтын — знакомство в течение двух часов с ведущим специалистом музея мировой значимости и предложение работы от легенды русского балета. Она смотрел на разобранную постель, куда ее звало усталое тело, но боялась, что все окажется просто сном.
Додо сделала то, что в иной ситуации ей бы никогда не пришло в голову. Распаковав графику Ключаря, она нашла работу на тему Рождества, прислонила к спинке кровати, изрядно повозившись, так как бумага, привыкшая к покою в тубусе, не соглашалась снова превратиться в двумерное пространство, встала на колени и начала молится.
На следующее утро, отмеченное головной болью из-за разницы в часовых поясах, Нору разбудил не Нестор Петрович, а Марк Антонович. У допотопного шнурового телефона оказался на редкость противный тарахтящий звук, напомнивший Норе фильмы советского периода. Еще плохо соображавшая, она поняла только, что гид скоро приедет и что-то привезет. Пока она, еще не обсохшая после душа, пыталась выковырять из металлической банки хоть кусочек окаменевшего кофе, сильно желая, чтобы Марк Антонович привез нормального, он позвонил в дверь и втянул за собой в квартиру плохонький самодельный мольберт, натянутый на подрамник холст, и бумажный пакет с набором продуктов, как если бы он пришел из советского гастронома лет десять назад: макароны, рис, сливочное и подсолнечное масло, сахар, хлеб, кусок сыра и яблоки. Он по-хозяйски разложил это в холодильник и по кухонным полкам. Нора поняла, что капитально влипла, — это на блатном жаргоне назвалось «работать за хавку».
— Кофе в магазине не было? — ее голос даже глухой признал бы за угрожающий, узрев соответствующее выражение лица.
Марк Антонович удивленно почесал лысину:
— А разве в шкафу нет?
— Вот, сами добывайте, если шахтером работали! — она сунула ему в нос доказательство, что окаменелости можно получить и из современной органики.
Его это не смутило. Он достал толстостенные кружки. Расставил их на столе.
— Вам сколько сахару?
Нора подумала, что он издевается, но на всякий случай сказала:
— Две, — хотя уже лет десять как пила утренний кофе исключительно с медом, и желательно гречишным.
Он подключил горелку под чайником, проверив предварительно не пустой ли, нашел селедочницу и выложил на нее уже порезанный тонкими ломтиками хлеб, приложил к сыру сырорезку, распечатал фольгу на пластиковой баночке якобы со сливочном маслом и прямо с ней поставил на блюдце, явно ЛФЗэшное и вдовствующее без чашки уже много лет.
— Вам покрепче?
Нора не удержалась от ехидных ноток:
— Да, уж, будьте так любезны.
Марк Антонович налил кипятку в кофейную банку, поболтал и вылил в кружку, потом еще раз налил, поболтал подольше и снова вылил.
Нора предположила, что это и есть «покрепче».
— Прошу отзавтракать.
Она опешила, страшно хотелось высказать все, что она думает по этому поводу, но было нельзя. Марк Антонович и, наверное, его семья так и жили, и все ее претензии были бы неприличны. Он и на самом деле считал, что «кофе в доме есть», и ей опять не захотелось его обижать. Нора не могла себе даже представить, что, прилетев из дефолтовой России, она сразу окунется в быт советских семидесятых. Ей вспомнились банки с рижским растворимым кофе, которые каменели через пару недель после вскрытия, и тогда они, действительно, так добывали кофе, но она уже это забыла, а Марк Антонович помнил и навыков не утратил. Здесь было бессмысленно качать права, а надо думать, как вернуться домой, когда нет обратного билета, и ей сейчас нужна была как минимум тысяча долларов. Нора с ужасом подумала, что там, в Питере, ей, скорее всего, удалось бы получить их намного быстрее.
Марк Антонович ел с аппетитом, уже успел нагулять, а вот Нора еле проглотила это «покрепче», с тайной молитвой, чтобы желудок не взбунтовался.
— Спасибо, я на завтрак только кофе пью.
— Ну, вам еще на пару дней хватит.
Нора собрала воедино стремительно тающие остатки деликатности:
— Марк Антонович, вы уж меня извините, но пока я еще ничего не успела сделать, но прошу вас привезти мне молотого, я во время работы пью только заварной.
Он согласно кивнул — аргумент показался заслуживающим уважения. Нора решила не перегибать палку, требуя приличных продуктов. В конце концов, рис — еда диетическая.
— Ну, если вы заговорили о работе, то я ее вам уже нашел.
Он достал любительскую фотографию, на которой улыбалась не очень хорошенькая девочка, обнимая достаточно страшненькую, на взгляд Норы, собачоночку, той породы, когда вокруг морды постоянно висит обслюнявленная в сосульки шерсть.
— Нужно сделать вот такой портрет.
— С кого?
— С них.
— Так где они?
— Вот, — он достаточно невежливо сунул ей в руку карточку.
Нора даже не могла предположить, что ей предлагают перерисовать фотографию.
— Вы хотите сказать, что я должна перенести это безобразие на холст.
Марк Антонович даже покраснел от обиды.
— Я не понимаю вашего недовольства. Клиент платит, чтобы ему нарисовали дочку с собакой.
Дело было гаже, чем ситуация с кофе. Норе пришло в голову, что это может быть еще белой полосой.
— Какой размер?
— Пятьдесят на семьдесят.
— А цена?
— Триста долларов.
— Вы что, издеваетесь? — Нора даже подпрыгнула на стуле. Она в Питере за такую работу получала в десять раз больше.
— А что — вам сто пятьдесят, мне сто пятьдесят. Очень даже неплохо. Работы-то на пару дней.
И тут до Норы стало доходить, что полоса и вправду непонятного цвета. Таких птиц, как ее партнер по завтраку, она еще в своей жизни не встречала.
— Вы что, с ума сошли?
Неожиданно Марк Антонович умоляюще сложил руки на груди.
— Норочка, я вас очень прошу, сделайте. Потом будет дороже, а сейчас сделайте… Это дело жизни и смерти.
Художница сообразила, что лучше не расспрашивать. Вообще, ее визави все меньше и меньше ассоциировался с нормальным человеком. Таких цен, как он ей назвал, уже не было не только в России, но и, возможно, во всем мире, где признавали школу европейской живописи. Она попала в какой-то переплет, а сейчас нужно представить, что Марк — натуральный псих, иначе можно наделать ошибок, с такими людьми лучше не спорить. Главное, нацарапать денег на обратный билет, а лучше найти Додо.
— Хорошо Марк, не волнуйтесь. Только давайте договоримся, чтобы через час у меня в холодильнике был килограмм свежей телятины, а также капуста, свекла и лук. Не забудьте про кофе ,и чтобы пару дней я вас не видела, но телефон свой не забудьте оставить — мало ли понадобится что из красок.
Необходимость еще потратить деньги в восторг его не привела, но он смиренно кивнул. Нора еле дождалась, чтобы за ним захлопнулась дверь и бросилась к телефону. Ее ожидал очень неприятный сюрприз — вертушка для набора номера не крутилась, то есть позвонить могли только ей — кто-то явно обезопасился от дополнительных счетов за международные переговоры.
В открытую форточку темной кометой метнулся Нестор Петрович. Нора дала ему кусочек сыра и запоздало, когда в окне мелькнул его хвост, пожалела чьи-то вещи.
Хорошо, что ключ у нее все же был, с Марка Антоновича могло статься и узницу с нее сделать.
Игоко оказался наиприятнейшим в общении. Заехал в гостиницу с утра пораньше перед работой, внимательно рассмотрел листы. Покачал сочувственно головой, услышав ее душещипательную историю. Подивился исчезновению Дьякова. Додо чувствовала, что она ему еще и просто симпатична, и это было приятно. Дело было не в покупке работ — всегда приятно увидеть в человеке потенциального друга. Додо притащила два пластиковых стаканчика с жидехоньким гостиничным кофе. По Ключарю он сразу признался, что затраты на закуп новых работ распланированы надолго вперед, но если Авдотья не будет упираться в цене, то можно что-нибудь и придумать. Додо не собиралась упираться. Галерист должен видеть дальше собственной жизни. Предложение определить графику в один из крупнейших музеев мира и дать ей возможность быть выставленной тогда, когда их смогут увидеть ее правнуки, если они будут, не давало повода для раздумий.
— Игорь Константинович!
Он улыбнулся.
— Здесь не называют по отчеству. Просто Игорь, лучше Гарри.
— Но к вам же так обращается батюшка Серафим.
— Это ностальгия и создание клочка «истинно русской земли». Я же родился здесь. Какие отчества! Я много изучал православную культуру. В России пуповина «родитель — дитя» рвется только со смертью одного из них. Здесь иначе.
— Почему?
— Наверное, одно из побочных явлений гражданского общества. Самостоятельность начинается, когда человек уже может себя содержать. Это в России принято содержать детей всю жизнь, няньчить внуков. Чем более развито общество граждански, тем менее родовая зависимость.
Авдотья открыла рот, чтобы возразить и закрыла.
Игоко так спокойно раскладывал схему отношений, будто у него не было бабушки, встречающей его из школы обязательным супчиком. А потом она сообразила, что и в самом деле не было. Он исследовал то, что ему никогда не прожить. Додо этого было не понять — половину денег с таксофонной карты сожрал звонок в Павловск бабушке с родителями. И если бы были деньги, то звонила бы каждый день.
— Гарри, — после сказанного она произнесла это имя легко, — ваши родители живы?
— Отец жив.
— Вы ему часто звоните?
— Нет, он живет недалеко от сестры. Я больше с ней общаюсь.
Авдотья вспомнила, как заботливо отец сам упаковывает ей в багажник козий сыр и банки с медом и бежит в дом за перчаткой, когда Додо приходит в голову шальная мысль собрать крыжовник. Ее милые родители, уехавшие сразу после пенсии в Павловск, оставившие ей квартиру, чтобы не стеснять дочку с мужем. С мужем она разошлась через полгода после того, но они не вернулись. Отец увлеченно занялся пчеловодством, а мать — вязанием шалей из шерсти собственных коз. И каждую неделю она им звонит.
Она посмотрела на Игоко с таким любопытством, будто увидела перед собой не человека, а киборга. Гарри жил по другому, у него не было отчества, а только фамилия его какого-нибудь пра. Додо подумала, что как только вернется домой, попросит, чтобы ее назвали не по новой моде — по имени до старости, а так, как написано в паспорте, — Авдотья Юрьевна. Но с Игоко они расстались наиприятнейше, а Додо поняла, что скорее всего просто оставит ему пару работ. Купят, так купят. Но это уже будет в ее, она надеется, отсутствие. А, если сочтет Игоко нужным, то может и дарственную оформить.
Салон самолета был полупустой. Народ в Колумбию в это время года лететь не стремился. Сухой сезон закончился. Площадка для наркодельцов и религиозных сект. Вот чем уже давно была эта кофейная республика. Дьяков знал, что летит к черту на рога, и посоветуйся он с кем угодно, его сразу определят в сумасшедшие. Связываться с ребятами из религиозной секты «Урожай» могли только полные идиоты или отморозки, которые у дьявола кисточку с хвоста не побоятся сбрить. Дьяков хорошо помнил, что сталось с его американским приятелем после того, как с ним поработали ребята из этого заведения. Парень занимался продажей подержанных автомобилей. Бизнес как бизнес. Миллионером не станешь, но и не пропадешь. Но как-то резко перешел вдруг на шикарный автосалон. А на вопросы любопытных о причине такого взлета искренне отвечал, что помогли братья во Христе, попал в общину, где истинно верующим помогут деньгами и советом. Все бы хорошо было, да все чаще об ангеле, который над ним незримо парит, речи вел. Жена с детьми от него ушла, на вопросы любопытных отвечать отказывалась, но на суде, правда, заявила, что с умалишенным жить не станет, а детей своих хочет живыми видеть, а не в ангельском сонме. Кончилось это совсем невесело. Когда ангелы ему до такой степени домерещились, что уменьшились продажи, то парень куда-то исчез, отписав всю свою долю «Урожаю», а была она у него там, как оказалось, совсем символическая, а остальное принадлежало другим людям, так что его жене и детям досталась на память только табличка с его именем с двери кабинета бывшего автоторговца. Кто-то говорил, что он уехал в Боготу, где, по его словам, ангелы еще среди людей ходят.
Дьяков знал, что ему придется встретиться именно с таким «ангелом» — одним из тех, кто прополоскал в свое время мозги несчастному парню, и кто кому начистит перо, было еще неясно. Дьяков верил в русское «авось» и собирался сыграть по-крупному.
Посадочная полоса была неровной, и самолет здоров потрясло, прежде чем он остановился.
Подали трап. Дьяков пожалел, что не прихватил солнцезащитные очки. Влажный тяжелый ветер ударил по глазам и метнул что-то колючее в легкие. Было время дождей. В горле запершило, и дышать стало труднее. Прямо к трапу подъехала белая БМВ. Феликс был предупрежден, что это по его душу. Молодой светловолосый человек с очень располагающей внешностью встречал его уже у схода.
— Здравствуйте, Феликс. Я помощник отца Варгаса, и меня зовут Алексей, — он говорил на чистейшем русском языке с чуть заметной протяжкой гласных и в нос — следствие нескольких лет проживания в иноязычной обстановке.
— Вы помощник Варгаса только по русскоговорящим? — Феликс не удержался от ехидства. Было ясно, что как американец он этим ребятам не нужен. Для них он был русский, и их интересовали его связи в России. Он сразу почувствовал себя мерзковато, как крыса, которую собираются заразить чумой и запустить во вражеский лагерь.
Молодой человек не смутился, и его улыбка стала просто лучезарной:
— Да, здесь так много национальностей, что язык невольно обогащается заимствованиями, которые не членам нашего братства сложно понять, поэтому из уважения к вновь обращенным мы стараемся хотя бы первое время поддерживать их в привычном языковом поле.
Феликс понял, что влип еще глубже, чем предполагал. Ему показалось, что его, как мышь, накрыли стеклянной банкой, и сейчас будут следить, когда кончится кислород.
Эта секта с названием футбольной команды его юности что славилась своей благотворительностью, скидывая миллионы долларов в помощь развивающимся странам, которые эти страны почему-то никак не могли переварить по причине процветающей на собственной земле политической неразберихи, из-за которой всякие наблюдатели от миротворческих организаций туда и носу старались не казать — их машины и самолеты с завидной тщательностью и меткостью «по ошибке» расстреливали мятежники.
Аграрный сектор более всего интересовал святое братство по причине своей экологической безвредности и соответствию божьим помыслам, что и дало такое простое и емкое название «Урожай», но по каким-то причинам роста сельхозпродукции в виде зерновых или, к примеру, кукурузы, не происходило, местные жители не торопились на комбайнах бороздить свои земли, а вот бдительным таможенникам все чаще приходилось сжигать тонны наркоты. Но это были только слухи, а любой следователь, заглянув в честные глаза Алексея, понял бы, что молодой человек не только не кололся, не нюхал, не курил, но вообще кроме зеленого чая ничего из бодрящих напитков не пробует.
Его здесь сделают в два счета, и единственный выход — это как в детских условиях: «„да“ и „нет“ не говорить, губы бантиком держать, черное и белое не называть».
Автомобиль остановился у трехэтажного белого дома, ничем не приметного.
Их встретил высокий худощавый мужчина в балахонистом белом костюме, с удлиненной рубашкой навыпуск. Феликс готов был побиться об заклад на что угодно, что под этой одеждой, похожей на форму врача, скрывается автоматическое оружие последней модели. Он окинул цепким взглядом входящих и вежливо молча поклонился.
Феликс подумал, что со вкусом у этого братства полный порядок. Внутри стены были отделаны светлыми породами дерева, а пол и лестница «сахарным» мрамором, инкрустированным золотистым металлом. Он подумал, что каждого здесь смогут «растворить» на любые дела, как кусок рафинада в стакане горячей воды.
Отец Варгас был высоким смуглолицым мужчиной со значительным выражением лица. Он приветливо поднялся на встречу Феликсу из-за массивного белого с золотом письменного стола. Его костюм был точной копией одежды встретившего их охранника, но на груди на мощной цепи висел золотой знак таких размеров, что ему, возможно, позавидовал бы верховный жрец инков — что-то вроде улыбающегося солнца.
— Надеюсь, что ваше путешествие, сын мой, было незатруднительным. Но я все же решусь предложить вам чашку замечательного бодрящего колумбийского кофе —– того, чем мы все здесь гордимся. Наше братство поддерживает население, выращивающее этот замечательный продукт. Увы, сами мы по религиозным соображениям не пьем этот напиток, но гостям всегда предложим.
Он нажал кнопку, и через несколько мгновений в кабинет вошла девушка, которую только незрячий не смог бы назвать богиней. Это было восхитительное хрупкое создание с пепельными волосами до пояса, заплетенными в мягкую косу, и миндалевидными зелеными глазами, одетое в длинную тунику с разрезами, при шаге обнажающими ногу до бедра. Феликс почувствовал, как будто его ударили ниже пояса — за такую любой мужик отдал бы все. Она поставила поднос с чашкой и кофейником на стол и живописно присела прямо на ковер, как любимая собака хозяина.
Варгас заметил реакцию Феликса:
— Это моя духовная дочь Ольгита. Она будет вашей спутницей, пока вы будете проходить обряд посвящения. И будет готова помочь вам ответить вопросы в любое время.
— Ольгита, очень красивое имя. Ваши духовные дочери все такие красавицы?
— Любой, приобщившийся к нашей вере, открывает в себе и других божественную красоту. Сегодня вы сами сможете в этом убедиться на вечерней молитве.
Феликс понял, что пора на поверхность, глотнуть воздуха. Он вспомнил про слова пропавшего автомеханика по поводу ангелов, возможно, тот имел в виду духовных дочерей. Мелькнула мысль, что колумбийское кофе ему лучше не пробовать.
Он потянулся к подносу, Ольгита изящно поднялась и сама налила ему из кофейника, как бы невзначай наклонившись так, что в глубоком вырезе туники стала видна ее обалденной красоты грудь. Феликс держал чашку в руках и вдыхал, как бы растягивая удовольствие, действительно, изумительный аромат напитка.
— Пейте, мой друг, скоро вас Ольгита проводит в приготовленную комнату, где вы сможете принять обязательное омовение, успеете переодеться и подготовится к молитве.
— Омовение мне поможет совершить эта девушка?
— Разумеется, если пожелаете. Но, учтите, что лучше, если разум восторжествует над плотью.
Феликс был ошарашен. Ему захотелось стать членом этого братства. Его капитал, судя по всему, был гарантией того, что ольгиты будут ему прислуживать всегда. Черт с ней, этой эфемерной свободой. В конце концов, всегда были партии и внутренняя дисциплина. Он не из тех, кто собирается в общине мести дорожки.
Уже не было желания пить кофе, и он отставил чашку, чтобы скорее уйти с Ольгитой. Возможно, ему показалось, но в глазах отца Варгаса проскользнуло недовольство. Феликса как холодной водой окатило. Он только сейчас сообразил, что кофе был предназначен только для него. А эту гурия просто шамаханская царица.
Дьяков откинулся на широкую спинку стула.
— Отец Варгас! Мне не хочется, чтобы мое приобщения к таинству начиналось со лжи. Я еще недостоин быть в рядах вашего братства, — Феликс с удовлетворением отметил, как Варгас нахмурился, а Ольгита сразу же исчезла за массивной дверью кабинета, — мое финансовое положение сейчас расстроено, кроме убытков нет ничего, и я к вам приехал за кредитом, который поможет мне восстановить силы и стать вашим достойным сыном.
— И сколько же вам нужно?
— Миллион. На каких условиях вы меня можете кредитовать?
Варгас нервно постучал костяшками пальцев по массиву стола, и Феликс с удовлетворением отметил, что детектор опасности в его голове стал подавать более слабые сигналы — нищие придурки никому не нужны, особенно таким как этот духовный «папочка».
— Мы не помогаем не членам братства, — интонации Варгаса показывали на то, что Феликсу пора домой, — но я доложу тем, кто следит за финансами, о вашей проблеме. Мы с вами свяжемся, но, повторюсь, что без гарантии соблюдения вами нашего устава, ничего быть не может.
Феликс уловил, это двойное «но».
— Вы не проясните вкратце хотя бы ту часть, которая связана с финансами?
Варгас посмотрел на Феликса, как бы взвешивая, стоит ли отвечать на вопрос, и решил, что не стоит.
— Прежде чем решить, готовы ли вы принять устав братства, необходимо пройти курс очищения, выполняя духовные законы, и только потом вам предложат то, что станет вашей жизнью, дарующей жизнь вечную.
Феликс подумал, что процент отчисления общине, наверное, такой, что ему, как тому ангелолюбцу, останется только табличка с двери кабинета, но вида не подал:
— Как видите, отец Варгас, я, к сожалению, принадлежу, вероятно, к тем грешникам, которые более Господа нашего чтят его слуг на земле.
Подобное признание служителю понравилось.
— Я верю в то, что мы с вами еще не раз встретимся, и истинная вера окрылит вашу душу. Вам нужны услуги шофера?
Феликс понял, что его выставляют.
— Да, благодарю, я также осмелюсь надеяться, что вы мне когда-нибудь еще раз предложите чашечку божественного напитка.
Их взгляды скрестились. И Феликс пожалел о своей браваде. В другой раз ему предложат не чашечку кофе, сдобренную наркотиком, а укол психотропного сразу у трапа. Варгас демонстративно склонил голову, как бы в прощальном поклоне признавая проницательность своего гостя и выражая молча желание сотрудничать с таким достойным противником. А Дьяков в душе помолился, чтобы доехать до аэропорта в своем уме, но пока то, что он предложил, в какой-то мере его страховало.
В аэропорту он взял билет на ближайший рейс в Штаты, хотя, задержись он на несколько часов, был бы прямой до Нью-Йорка, а так, на перекладных, это выходило в два раза дольше, но чувство самосохранения говорило ему, что нужно быстрее уносить ноги и более здесь никогда не появляться. Ему необходимо было договориться с боссами секты о кредите и, возможно, если совсем прижмут, благотворительные отчисления, в рамках разумного, с условием дальнейшего кредитования. Но чем дольше он прокручивал в памяти происшедшее, тем больше убеждался, что «коготок увяз — всей птичке конец». С такой дойной коровы, как он, стаканом молока не удовлетворятся, а, выдоив, еще и на консервы пустят. Но здесь, на чужой территории, то, что ему казалось таким страшным, дома приобрело совсем другую окраску по сравнению с грядущей опасностью. «Вот купил себе козла» — пришло в голову, и вдруг совершенно ниоткуда в памяти возникла рыжая голова Авдотьи на той фотографии из метро. И сердце так обеспокоено екнуло, что он уже ни о чем не мог думать, как только о том, где она и что с ней.
Несколько дней работы у Головина не только убрали угрозу полноты, но и сняли парочку совсем не лишних килограммов.
Можно было самой себе признаться, что те шестьдесят долларов, которые он платил за три часа работы, казались ей не только не заманчивыми, но и тягостными. То, что ей предложили, было не по силам и более опытному педагогу-хореографу. Она пришла в класс на несколько минут раньше назначенного времени, учащихся почему-то не было, а за пианино разыгрывалась женщина-тапер просто невообразимых размеров. По тому как под ней осел стул, там было не менее 120 килограммов. Додо подумала, что Головин, похоже, сильно экономит на оплате, такие весовые категории противопоказаны в хореографическом классе даже аккомпаниаторам. Додо без особых усилий узнала в ней соотечественницу.
— Меня зовут Авдотья.
— А я Роза.
Голос у Розы был изумительного тембра, глубокий, бархатный — такие бывают у очень сильных вокалистов, но годков ей было раза в два поменее, чем Додо. И ее полнота, похоже, являлась следствием серьезного заболевания.
Их дальнейший разговор прервал Головин:
— Так, девочки, познакомились, а теперь за работу. У меня через три часа придут другие ученики.
Додо оглянулась — кроме них троих в классе никого не было.
Головин, как бы не замечая ее удивления, продолжал:
— Сегодня ваша задача разучить разогревающие упражнения и основные движения у станка.
Додо еще раз оглянулась вокруг, возможно Николай имеет в виду подбор музыки под комплекс экзерсиса, но на всякий случай решила задать вопрос:
— А кого учить?
— Меня, — застенчиво сказала Роза.
Головин, исчез, будто испарился, оставив Додо более чем в щекотливой ситуации. Розе нужно было скинуть килограмм семьдесят, прежде чем подходить к станку.
Занятия начались с растяжки. Роза честно пыталась лежа поднять вверх сомкнутые ноги и напоминала перевернутую на спину черепаху. Додо ничего не оставалось делать, как начать ей помогать. Ее работа напоминала скорее работу грузчика в мясном магазине: что нога, что рука у Розы весили не менее чем по двадцать килограммов, и несчастная учительница пыталась помочь своей подопечной справиться с притяжением. После часа занятий они обе лежали рядом.
Хитрый Головин прислал Додо термос с кофе и сэндвичи с сыром. Додо поднялась и поплелась закусить. К ее удивлению Роза прытко перекатилась на живот, встала на четвереньки, и, поднявшись на ноги, заколыхалась к своей сумке. Она достала какой-то пакет и радостно направилась с ним к Додо.
— Угощайся.
Додо заглянула в немалый по своему объему пакет и увидела, что он доверху наполнен замечательными даже на вид, сочнейшими жареными пирожками с мясом, ароматными до потери разума.
— Роза, — голос Додо звучал замогильно, — ты часто их ешь?
— Почти каждый день, мама печет либо с творогом, либо с мясом. Попробуй!
— Роза, ты мне сейчас отдашь весь пакет и поклянешься самым дорогим в жизни, что более ни к чему подобному не прикоснешься, пока не похудеешь на семьдесят килограмм, а я отнесу их в церковь, и там их съедят за успех твоего, пока ты сама не поумнеешь, безнадежного дела.
Додо выдернула листок из записной книжки и стала расписывать своей ученице диету. Роза уже успела ей рассказать, что она недавно приехала с мамой из Казани, где училась в консерватории, но состоятельный отец решил, что там из нее второй Монсерат Кабалье не получится и отправил в Нью-Йорк. У нее врожденная постановка и редкий диапазон голоса, и при прослушивании в одном из бродвейских театров сказали, что все великолепно, но ей нужно еще уметь двигаться, вот она и пришла к Головину.
Додо подумала, что в том бродвейском театре очень деликатные люди, и они дали девушке невыполнимую задачу, возможно, и с голосом не так все хорошо, как считают папа и мама.
Роза, обрадованная передышкой, подсела к пианино и, сама себе аккомпанируя, вполголоса стала напевать арию Розины из «Севильского цирюльника».
Это был не вокал, это было что-то божественное. Авдотья подумала, именно услышав таких певцов, люди и придумали ангельские голоса, отложила в сторону листок и пошла заниматься «тушедвижением», как она для себя успела окрестить свою работу — дело оказалось не таким уж бессмысленным.
Через неделю занятий и безуглеводной диеты Роза радостно сообщила, что она теперь сама уже может надевать туфли.
— А раньше кто?
— Мама.
— А маме кто? — Додо уже была посвящена в семейные тайны и знала, что мама несколько полнее своей дочери.
— Я.
Взаимовыручка великая вещь. Служители церкви уже привыкли к пакету с мясными пирожками, которые приносила Авдотья после нелегких трудов. Мама будущей Монсерат продолжала кулинарное творчество, а Роза боялась ей сказать о запрете, решив не расстраивать хотя бы критикой в адрес домашней кухни, высказанной Додо в очень резких выражениях. Додо подивилась столь трепетному отношению к домашней кулинарии. Но гром все же грянул, несмотря на все Розины дипломатические ухищрения.
На одно из занятий заглянул секретарь Головина и попросил Додо срочно зайти к нему в кабинет. Дав задание свой старательной ученице, в этот момент похожей на бегемотика, безуспешно пытающегося дотянуться передними конечностями до задних, она еще достаточно тяжело дыша вошла к Николаю. Не надо было знакомиться, итак было ясно, кто пришел — на двух стульях, предусмотрительно поставленных секретарем рядом, восседала мама Розы — Резеда.
— Вот, — с горестным вздохом сказал Николай, — есть мнение, что вы, моя дорогая, подрываете семейные устои, склоняя ранее примерную дочь к непослушанию, и более того, к критике старших.
Он драматично закрыл лицо платком, как бы пытаясь протереть влажное лицо, Додо поняла, что надрывные нотки его голоса сейчас перейдут в громовой раскат хохота, а ему этого очень не хотелось, судя по обилию брильянтов, намного превышающим количество стекляшек в калейдоскопе, на сходной с дирижаблем гостье.
Дирижабль заговорил, и его голос был удивительно похож на Розин, обвинения были резки и категоричны: именно Додо виновата в том, что ее обвинили в том, что она виновата в том… короче, Роза перестала слушаться мать и более того указывает той, как себя вести.
Додо посмотрела на Головина, явно наслаждающегося этой сценой, и ей показалось, что он палец о палец не стукнул, чтобы успокоить более центнера разгневанной плоти. А еще невыносимо стало жаль Розу, похоже, та просто пыталась отказаться от ужина или попросила что-нибудь диетическое, и вот к чему все привело.
Додо не собиралась стоять как школьница перед педсоветом. Стульев свободных больше не была. Она подошла к столу Головина и села на него спиной к его хозяину.
— Резеда Исметовна, да-да, я знаю ваше имя, которое с такой нежностью произносит Роза. Она унаследовала ваш голос?
Оторопевшая обвинительница только кивнула, а, возможно, уже просто выпустила пар.
— История уже знает пример, когда женщина, имеющая лучший в мире голос, умерла несчастной, потому что любимый ею человек предпочел хорошенькую и не одаренную никакими талантами, кроме фигурки, женщину.
Резеда Исметовна оказалась крепким орешком:
— Милочка, чтобы петь, нужна сила, и если речь идет о Каллас, то нечего было глистов глотать. Все оперные певицы, которые долго держатся на сцене, не из худых, и голоса поэтому не теряют. Да, и не только фигурка там была…
Додо поняла, что первый удар не попал в цель и спиной чувствовала, как Головин за ней, как за щитом, трясется от смеха.
И что ей было сказать этой женщине, которая была, похоже, даже моложе ее по возрасту? Что скоро будет нужен третий стул? Что ее супруг не сильно тоскует дома без нее? И вдруг позавидовала самой наичернющей завистью — Исметовна, несмотря на свои слоновьи габариты, имела мужа, оплачивающего ее турне, талантливую дочь, и ее счастье было, похоже, пропорционально по величине размерам, и ей было хорошо настолько, что не требовалось ничего менять. Наоборот, даже в подобной ситуации, для нее находится оправдание. Что могла ей дать нового Додо? Неприкаянность в чужом городе? Отличная мысль, похоже, что именно это.
— Резеда Исметовна, несмотря на полученное вами некоторое воспитание вы не сможете стоять в присутствии старших по возрасту, коими являемся я и Николай. Далее, выполняя все, что сейчас пытается Роза, у вас есть шанс сделать свою внешность сценической и самой выступать — хорошие голоса всегда в цене. А еще потрудитесь задуматься, что будет с вами и Розой, если вдруг финансирование из России закончится. Сейчас вы пытаетесь состоявшимся без чьей-либо помощи в жизни людям объяснить, как нам себя вести. И последнее, — тут Додо пошла ва-банк, перепрыгивая через все барьеры деликатности. Если она угадала, то это будет психологический нокаут, а если нет, то тоже самое, но с большой пользой для Розы, — не бойтесь, если ваша дочь будет привлекательнее и удачливее своей матери.
Она почувствовала, как за спиной перестал смеяться Головин, а лицо толстухи перекосилось от настоящей боли. Ее удар пришелся по самому больному. Авдотья с ужасом поняла, что по настоящему злыми могут быть только неудачники, и никогда бы ей это не высказать, не будь она вынуждена надрываться здесь за гроши. Самые страшные люди — несчастные, и она позволила себе опуститься до этого богопротивного состояния зависти и озлобления. Не стоило это говорить, ох, не стоило!
Головин вышел из-за стола. Любительница правды-матки сообразила, что он будет вообще-то прав, если выгонит ее к чертовой матери снова разминаться в парке. Но Николай подошел с пачкой бумажных носовых платков к Резеде Исметовне, которая закрыла лицо руками и расплакалась навзрыд, присел перед ней на корточки, всем своим видом выказывая сочувствие и готовность ждать, даже если этот фонтан слез будет по длительности бахчисарайским.
Расстроенная гостья быстро взяла себя в руки и, не обращая внимания на бумажные салфетки, достала из рукава большой мужской носовой платок и достаточно шумно облегчила себе дыхание. Додо подумала, что скорее всего Исметовна, когда еще могла стоять, знавала сценические подмостки. Головин мягким, но с четко расставленными акцентами «докторским»” голосом внушал:
— Чтобы почувствовать трудности, с которыми столкнулась ваша дочь, необходимо делать то же, что и она. Если она будет ощущать рядом присутствие любимого ей человека, то все пройдет гораздо легче и быстрее.
Резеда Исметовна безнадежно вздохнула, и стала понятно, что характер у нее покладистый. Николай продолжал, и в голосе его появились нотки искусителя.
— Все получится, скоро вы с Розочкой будете, как сестрички. Завтра вы придете вместе и будете заниматься, а потом, когда встретитесь с супругом, не забудьте прислать нам с Авдотьей цветы самолетом, — он повернул голову к Додо — дорогая, за двойной гонорар.
Резеда Исметовна посмотрела на Авдотью:
— Злая ты.
— Хуже, я вам просто завидую. Я тоже хочу замуж, килограмм брильянтов и не считать калории.
И женщины улыбнулись друг другу. Додо демонстративно прихватила из вазы на журнальном столике крупное яблоко и покинула кабинет, оставив всех в явно лучшем настроении, чем они были до ее прихода.
Жить сделалось неудобно и ненужно. Игра, которую, как ему казалось вначале, он сам придумал (как он сейчас в этом каялся, готовый отдать сам не знал что, только бы вернуть тот день, когда самолет с Неклюдовой должен был еще только коснуться шасси взлетной полосы аэропорта Кеннеди), оказалась совсем не его, а тех чужих и незнакомых, что сейчас общаются и может близко (кто не знал ревности, тот не знал боли, которая сильнее Дантова огня — старому итальянцу это чувство было неведомо). Он опять поставил на кон в дьявольской рулетке свое счастье (было уже, было с этой проклятой кассетой) и опять проиграл все, как лох у наперсточника. Это было ударом меча архангела, когда пришел его неудачливый детектив с разбитым лицом, вывихом плеча и без фотоаппарата, сказав, что его толкнули и ограбили в метро. Стоит ли идти заявлять в полицию? Дьяков думал несколько минут, прежде чем достать бумажник и компенсировать пострадавшему ущерб и сказать, чтобы тот не утруждал себя походом в участок. В полиции пришлось бы долго объяснять, с какой целью он фотографировал все это в метро, да и хватило ума понять, что это был не простой грабеж — в подземке, там, где полиции, как тмина в литовском хлебе. Кто-то крупно рисковал, чтобы забрать фотографии.
Феликс снял трубку и набрал номер своего нью-йоркского адвоката:
— Привет, Нодар! Ты мне не подскажешь, стоит ли затевать дело? Тут пацану моих знакомых здорово наваляли в подземке и отобрали фотоаппарат какие-то черные, когда он решил сделать фотосерию «музыка в метро».
Нодар несколько секунд молчал, а потом, вздохнув, произнес:
— Я бы не советовал. То, что найдут этих гуталинов, еще бабушка надвое сказала, а то, что прежде чем играть в папарацци, сопляку стоило бы спросить старших — это однозначно. Один из вариантов тот, что пока слушатели стоят, раскрыв «коробочки», их бумажники успешно меняют владельцев, а другой — торговля наркотиками. Среди таких музыкантов это часто.
— Прямо в метро и торгуют?
— Как правило, нет, их бы быстро вычислили. Они, скорее, наблюдатели, связные, чтобы местные Паниковские не нарушали конвенции.
Нодар приехал в Америку с родителями, еще будучи студентом тбилисского университета, поэтому советскую классику знал очень неплохо, и с удовольствием ее цитировал, даже говоря по-английски.
— Спасибо, Нодар!
— Эй, постой! Что у тебя с голосом, тебе нехорошо?
— Нет, нет все нормально. Икотка замучила. Спасибо.
Феликс отключил связь, теперь ему было действительно плохо. Авдотью нужно было срочно разыскать, срочно. Главное, убедиться, что она жива и ничего плохого еще не случилось. Он нашел номер отеля и позвонил портье.
— Добрый день, у вас в 117 номере проживает Авдотья Неклюдова?
— Извините, но он сейчас свободен. Могу еще чем-нибудь помочь?
Феликс положил трубку. Он чувствовал себя как парашютист, у которого не раскрылся парашют. А подруга Кшиштофа, зашедшая к нему на минутку повидаться, и которую он попросил заменить его, пока он сбегает за сигаретами, не была искушена в гостиничном сервисе и просто набрала в компьютере номер, ощутив даже некоторый прилив гордости за умение профессионально ответить по телефону, и, разумеется, не вспомнила о такой безделице, когда ее парень вернулся с сигаретами, гамбургерами и колой.
Америка, еще не отгуляв День Благодарения, вовсю готовилась к Рождеству. Каток у Рокфеллер-центра уже охраняли силуэты ангелов, трубящие, но неслышимые в городском гвалте, а витрины сияли еще сильнее, чем раньше. Феликс перед лицом трагедии, которая вполне возможно уже произошла, и перед собственным судом, в котором он ни нашел бы ни одного присяжного, который бы его оправдал, осознал, что его жизнь ломаного гроша не стоит и дело не в этих крутобедрых стервах, безжалостно хамящих и не испытавших страшных мук истинного унижения, а в нем самом — пухлозадом престарелом мальчике, принявшем умение зарабатывать деньги за взрослость, ожидающего, что его за них, как за хорошую оценку в школе, будут любить и лелеять красивые женщины, все прощать и им гордиться. Он сидел на скамейке, а мимо шли люди, и гонимый ветром, непонятно откуда взявшийся на вылизанной мостовой песочек, скользнул шкодливой змейкой по его шестисотдолларовым ботинкам, равно как и по разношенным старым туфлям пожилой соседки по скамейке, которая сносила их много, и эти удобные стали для нее тем, что не отвлекало от немыслимой красоты вокруг. Феликс как впервые увидел это, еще более высокое из-за высотных, смешных в своей тщетной попытке подняться над землей зданий, небо, семью цыган-индусов с выводком из не-сосчитай-сразу-скольких детей, нелепо ярких, грязных, шумных и счастливых тем, что они все вместе, азиатку в шляпке в стиле английской королевы с сумочкой от Шанель, явно туристку, судя по расчехленному в руке фотоаппарату, тоже, наверное, счастливую от того, что она приехала, куда ей захотелось, и одела, что ей захотелось. Феликс чувствовал себя вне всего этого, он был мертв, а они живы. И когда это произошло, он не мог понять. Все, что он сделал в этой жизни, оказалось игрой в значительность. Он набирал, набирал очки и теперь оказался с грудой картонных фишек в руках, которые важны только тогда, когда есть с кем продолжить партию. Он вспомнил свой последний приезд в Питер, встречу с сокурсниками по университету, живущими в двухкомнатных хрущевках с семьями и родителями, и как он тогда им, оголтелым романтикам кухонь и перспективным алкоголикам, втолковывал разницу между изобретением своего дела и самовнушением значительности этого дела, понятиями «этой страны» и «моей страны», свободный от территориальных предрассудков, кредитоспособный гражданин мира. На хрен теперь никому ненужный со своим умением понять эту жизнь. А те, кого он слегка по-барски напутствовал, неудачники на тот момент, и сейчас, наверное, глотают дешевые пельмени, собачатся с растолстевшими женами и не ставящими их ни во что детьми, и хронически не понимают своего пропитанного запахом перенаселенной квартиры счастья.
Конный красавец полицейский гарцевал на роскошном рыжем жеребце, судя по тому, как он успевал поворачиваться в живописной позе в сторону вспышек туристических фотоаппаратов, это было его единственное занятие на этом участке — быть красивым. Бока и точеная шея жеребца сияли золотом в лучах солнца. И казалось, это сияние отрывается от него и подобно летящим листьям клена на доли мгновения пристает к любующимся им людям. Вот оно блеснуло золотом на чьей-то рыжей голове, и от этого на душе стало еще мучительнее. Феликс невольно задержал взгляд — высокая женщина в мешковатых джинсах и куртке подошла к полицейскому, что-то спросила, достала из несоответствующей костюму элегантной сумки яблоко, крупно от него откусила, чтобы лошади было удобнее жевать, и начала кормить с ладошки. Феликс понимал, что это невозможно, но просто встал и подошел поближе. Женщина развернулась, она выглядела очень усталой, и, встретившись взглядом с Феликсом, который на нее неприлично уставился, безумно утомленным голосом сказала, сказала по-русски:
— А ты, оказывается, в Нью-Йорке, говнюк!
Поискала глазами урну, чтобы выбросить салфетку, которой протерла заслюнявленную благодарным жеребцом ладонь, и, не увидев той поблизости, засунула салфетку в карман и пошла вниз по улице, не обращая больше внимания на Феликса.
Феликс пошел за ней следом, даже не пытаясь заговорить. В другой ситуации он бы почувствовал неловкость, как шулер, у которого вывалилась из рукава карта, но сейчас все было неважно. Главное, не потерять из виду эту золотистую головку, а потом все образуется, непременно образуется. Ему было все равно, что сейчас она думает и в каких словах. Она не оглядывалась, и пойманный можно сказать за руку лгунишка был рад, может, если бы оглянулась, то запретила бы ее преследовать.
Феликс преследовал Додо. Он сам не знал, как это произошло и нет ничего важнее в жизни, чем этот всполох рыжей гривы, скользящий впереди. Ему сейчас было не до того, чтобы анализировать свое поведение. Нужно было не потерять Додо снова. Он вытирал, уже тяжело дыша, перчаткой вспотевший лоб, но не мог даже позволить себе остановиться перевести дыхание. Длинноногая шла быстро, легко лавируя в толпе, и Феликсу, состояние которого уже можно было классифицировать как нуждающегося в психологической помощи, а возможно и в услугах психиатра, казалось, что весь Нью-Йорк стелется под ноги этой колдунье, превратившей его одним взглядом в приблудную собачонку, возомнившую, что нашла себе хозяина. Нестерпимо ныли и горели в неудобной для прогулок обуви ноги, непривычные к таким длинным дистанциям. Встречные, видя его почти обезумевший взгляд, боязливо сторонились, и это было хорошо. Лавируй он сейчас среди людей, ему бы никогда не удалось удержать ее в поле зрения.
Они шли долго. Авдотья зашла в какое-то здание. Он не сразу понял, что это Свято-Николаевский собор, только вдруг сообразил, что ему туда за ней нельзя, а ноги, не привыкшие к таким прогулкам, отказывались держать. Тогда, даже не выбирая место почище, он уселся на ступени церкви, прямо на фалду светлого пальто, купленного всего неделю назад за четырехзначную сумму.
Альбина, чтобы отвлечься от напряженных мыслей, просматривала еженедельник «Эксклюзив», машинально прихваченный ей на кассе в бельевом бутике. Мелькали рекламные статьи, утверждающие, что в нынешнем сезоне особо моден английский фарфор, испанская ювелирка и кутюрье-японец. Альбина была патриоткой. Когда-то ей казалось, что ее имя легко встанет рядом с теми, кто имеет возможность нанимать манекенщиц с баснословными гонорарами, и по парижским и миланским подиумам она будет гордо выходить вместе с моделью в костюме невесты под оглушительные аплодисменты, она — питерский модельер, покорившая весь мир. Не сложилось. Удалось покорить не родной город, а только приезжего и на тот момент не особого состоятельного прибалта. Посвятить несколько лет, чтобы вылепить из него что-то более-менее приличное. «Что-то» вылепилось и развелось с предыдущей семьей. И это было все, что она имела нынешним пасмурным ноябрьским днем. Появилось желание скомкать газету, швырнуть подальше и утешить себя тем, что она специально не будет поддерживать индустрию японца, но глаза автоматически задержались на русской фамилии. Некто Репейников описывал художественную ситуацию в питерских галереях и очень хвалил как европейскую знаменитость художника, чьи работы Альбине откровенно не понравились, как не понравились бы любому, чей разум не требовал вмешательства психиатра — на фотографии внизу статьи суетились совокупляющиеся и подглядывающие за ними уродцы. Трудно было спорить с автором, утверждающим, что художник обладает очень индивидуальным взглядом на мир, и его работы не спутаешь ни с чьими другими. Галерея Авдотьи Неклюдовой автора явно не устраивала по параметрам вкуса, он прямо не назвал, но проехался по вкусам «новых русских», для которых было важно только то, чтобы галерея находилась в дорогом месте и торговала в стиле «старых мастеров», чтобы было «попонятнее»”, а из-за таких ренегатов современные художники с новым взглядом должны прозябать в бедности и неизвестности. Статья показалась Альбине мерзкой и завистливой. В конце концов, уродство никогда не привлекает, и если художнику угодно так видеть, то пусть и видит, но у нее есть свои понятия красоты, и она покупает то, что нравится ей, а не облезлому писаке, прячущемуся под псевдонимом. Но появилась мысль, которую Альбина сразу же отогнала как недостойную, но та, как назойливая оса, возвращалась снова и снова: этот Репейников враг Неклюдовой и Тиллих, а, значит, невольный сторонник, ее, несчастной, покинутой женщины. Альбина почувствовала, как кровь приливает к лицу. То, что она задумала, показалось ей преступлением сродни печати фальшивых банкнот, но другого выхода она не видела, а времени на его поиск просто не было.
То, что она сделала подлость, заказав художнику копии работ, которые не собиралась покупать, ей таковым не казалось. Это было неуемное желание хоть таким образом «опустить соперницу на панель», где ее достойное место, и любой может увидеть работы и задуматься, а стоит ли она тех денег, которые за нее требуют у Неклюдовой. И, в конце концов, это было не ее проблемой, а простофили копииста, который собирался, не спрашивая разрешения Норы, подзаработать.
А вот обнародовать, что работы Норы можно купить за копейки у уличных торговцев, — это была идея очень неплохая, пусть потом отмывается.
Альбина набрала номер телефона редакции. Разумеется, того, кто назвал себя Репейниковым, к телефону никто не собирался подзывать, любезно сообщили, что он на задании и попросили номер телефона, по которому он сам сможет ей перезвонить. Она предусмотрительно дала сотовый — совершенно незачем было знать Виргису о ее повышенном интересе к культурной хронике желтой прессы.
Сотовый зазвонил почти сразу же. На табло высветился номер редакции. Но Альбина не стала включать связь. В голове мелькнула идея, для осуществления которой требовалось время, хотя и очень небольшое.
Нору подташнивало. Она всеми силами пыталась себя убедить, что это мерзкий опивочный кофе, а не нервы. Нужно было что-нибудь сделать, чтобы почувствовать, что тело слушается ее, а не навязанных ему чужих команд. На улице все было залито дождем. Капли надсадно барабанили по железу внешних пролетов. Нора чувствовала себя, как в консервной банке или… Ей вспомнился фильм про заключенных, когда надзиратель ходит по таким пролетам, проверяя камеры. Эта мысль повергла ее в полное уныние. Это была непростительная безалаберность — прилететь без обратного билета в руках, не убедившись, что ее ждет Касатка. Чтобы вернуться, ей придется сделать десяток таких портретов с девочко-собаковыми уродцами. Нужно было, прежде всего, взять себя в руки и начать диктовать хотя бы небольшие, но свои условия. А диктовать их было сложно — телефон работал в одном направлении. Сигареты, предусмотрительно привезенные с собой, нужно было экономить. При таких тягостных размышлениях рука непрерывно тянулась к пачке. Идти на поводу у Марка Антоновича не хотелось. Нора взяла самый маленький из привезенных с собой подрамник с холстом и начала мастихином накладывать первый слой краски. Размер будущего портрета намечался в два раза меньший, чем заказал этот шантажист, но уступать ему в этой финансовой борьбе не хотелось. Тиллих не стала бы знаменитой, если бы покорно выполняла чужие прихоти. Додо хорошо знала глубоководную часть айсберга характера своей ведущей художницы, и если бы незримо присутствовала при ее разговоре с Марком Антоновичем, то уже бы ухохоталась до коликов, видя его попытки заставить сделать такую внешне спокойную и уступчивую Нору то, что та не желала делать. Ему было бы проще уговорить стремительного Нестора Петровича приносить в зубах тапочки.
Белый грунт был закрыт жирным слоем коричневой краски — сохнуть этому добру для продолжения работ нужно было как минимуму пару суток у батареи.
Нора посмотрела на упаковку привезенных с собой подрамников, за дверью балкона черным пунктиром промелькнула белка и прошмыгнула в узкую щель приоткрытой двери. Нестор Петрович по-хозяйски устроился на обеденном столе — мокрый и наглый. Плюшевая даже на вид мордочка с забавно топорщащимися усиками подрагивала от жадно вдыхаемого в поисках припрятанных лакомств воздуха. Нора вспомнила подлеца Шамбора — виновника ее так растревожившего душу знакомства. Захотелось отомстить Виргису, так, чтобы ему стало больно-пребольно. Закрутить новый роман, вернуться такой холодной и загадочной, какой мечтала себя увидеть Крысина, а, главное, преуспевшей в делах… или хотя бы просто ударить по напарфюмеренной роже при первой же возможности.
Она посмотрела на свои испачканные краской руки, небрежно их протерла, достала новый холст и стала наносить нежный серо-розовый импрематурный слой. Точь-в-точь такой, каким стало нью-йоркское небо от неожиданно проглянувшего сквозь тучи солнца. Нестор Петрович сиганул со стола на диван и уютно устроился на спинке, прикрывшись своим пушистым рулевым устройством. Художница почувствовала волну так хорошо знакомого ей прилива энергии, которое она называла «Дыхание Брахмы». Она знала, что у нее получится то, что Додо оценила бы как шедевр. И бог с ним, с этим придурком Марком Антоновичем. В этом городе должны быть еще галереи, с которыми ей удастся установить деловые отношения…
Поток вдохновения был прерван дребезжанием телефона. Нестор Петрович от резкого движения Норы испуганно ретировался на балкон.
— Как у нас идут дела? — голос ее пока единственного в этом городе знакомого был до рвотного рефлекса омерзителен.
— Марк Антонович, кстати, мне было бы приятно узнать и вашу фамилию. Час прошел, а телятина не приехала. Сейчас уже я попрошу привезти мне предоплату, кофе и мед в первую очередь. И, заметьте, ситуация с односторонней связью мне очень не нравится. Если мы работаем, то работаем, а не делаем из меня рабыню из мексиканских сериалов.
— Фамилия моя Залько. И я не понимаю, почему вы сердитесь. Вы приняли приглашение, а теперь капризничаете, — его голос был неподдельно обиженным. — Ну не принимали бы! Мы бы кого-нибудь другого пригласили. Сейчас народ из России готов пешком сюда добираться, а вы еще ничего не нарисовали, а уже фордыбачитесь. Я вам снял квартиру, мотаюсь как курьер по городу, жгу бензин…
Он еще долго ей что-то возмущенно доказывал, но Нора уже ухватила ключевую фразу про бензин. Залько и вправду казалось, что он ей платит много. Он жил совершенно другими масштабами, чем она, и натуральный кофе по утрам относил к сибаритству.
Во всем была виновата Норина беспечность, за которую ей часто перепадало от Касатки. Тиллих могла легко перепутать день вылета или забыть загранпаспорт, что обнаруживалось в аэропорту уже на контроле, и провожающая ее Додо нанимала подвернувшуюся в аэропорту «скорую помощь», чтобы с ревущей сиреной промчаться через автомобильные пробки за документами и не сорвать вылет.
— Марк Антонович, — Нора приложила все усилия, чтобы голос звучал помягче, — извините мой резкий тон, портрет я обязательно сделаю, но мне нужно выходить в город, а это пусть небольшие, но расходы на метро и телефонную карту. Поэтому, если у вас проблемы с наличкой, то привезите мне какие-нибудь жетончики на метро.
— Здесь талончики…
— Хорошо, талончики, план Нью-Йорка и телефонную карту.
— Нора, я ничего не привезу, пока вы не выполните заказ. Я не могу платить за кота в мешке.
Он повесил трубку. Появившееся сочувствие к работодателю как волной смыло. Нужно было действовать. У нее было около двухсот долларов. Нора не знала, насколько их можно растянуть. Даже дома ей этого бы хватило лишь на пару-тройку дней. Она нашла старенький складной зонтик на вешалке у входа и, послав вслух подальше Марка Антоновича, захлопнула за собой дверь.
Она вышла на улицу и недовольно поглядела вокруг. Опять накрапывал дождь, и дул неприятный мокрый ветер. Сумрачное небо давило на многоэтажные здания, все ниже спускаясь к земле. Стыло пахло мокрым асфальтом, и спина сразу стала зябнуть. Она не знала, в какую сторону идти, и не была уверена, что ее знания английского хватит, чтобы что-то узнать. В подъезд ее дома направлялись две пожилые дамы, о чем-то оживленно беседующие. Нора с удивлением узнала родную речь. Да и вид у них был такой, что сразу признаешь соотечественниц.
— Извините, вы не подскажете, в какой стороне метро?
— Прямо по улице, а за кошерным магазином свернете и увидите спуск, — посмотрев попристальнее, бдительно спросила одна из них. — В гости приехали?
— Да, ненадолго.
— Тогда берите многоразовый проездной, дешевле будет, — добавила другая, и мило улыбнувшись, они зашли в дом.
Нора подумала, что Гомер вот так и представлял себе, как Одиссею являются боги с советами, и, крепко сжав ручку вихляющего под порывами ветра зонтика, отправилась в указанном ей направлении.
Чудеса не кончались. Английского языка она не слышала вообще. Пробегая мимо прохожих, она слышала расспросы о здоровье, сетования на испортившееся качество сарделек, а также, что котлета «по-киевски» вчера была отвратительна, хорошо, что в гости пришел племянник — ему все равно что есть, и больше у какого-то Атвицкого она ничего покупать не будет. Это был район с совсем нерусским названием Квинс. Нора почувствовала настоящую панику — показалось, что она видит сон, но думает, что это правда, а, значит, может произойти что-то совершенно фантастическое. И не лучше ли тихонько вернуться домой и проснуться, может, она вообще еще в Питере. Но вокруг все было вроде как и настоящее. Она увидела книжную лавку. Толкнула дверь, звякнул колокольчик. От удивления она поперхнулась — нижние, самые доступные полки были завалены теми же детективами, что лотки в аэропорту. Некоторые из них были заметно не раз читаны. Черноглазый молодой человек при виде посетительницы отложил раскрытую книжку и приветливо улыбнулся:
— Зонтик, если хотите, можете оставить вон там.
Нора оглянулась и увидела специальную стоечку с металлическим блюдцем для дождевых капель. Ей стало неловко. Все-таки ее, как Мэри Поппинс, просто занесло сюда ветром, и что-либо покупать ей никак нельзя в нынешней ситуации. Но раз уж зашла, то надо оглядеться. Магазинчик был миниатюрный, метров пятнадцать, не более, с невысокими потолками. На самой верхней полке стояло несколько альбомов стандартного набора любителя русского искусства: Третьяковка, Шишкин, Айвазовский, Русский музей… Тиллих. Нора помотала головой — теперь она точно знала, что спит. Увидеть в на задворках Нью-Йорка свой альбом было просто невозможно. Это было то издание, которое стоило им с Неклюдовой массу денег и нервов. С тиражом в три тысячи экземпляров, напечатанный в Финляндии, он красовался из-за своей дороговизны в очень небольшом количестве на полках крупных книжных магазинов Москвы и Петербурга. Впрочем, они издавали его в представительских целях, а не коммерческих.
— Альбом вон тот, рядом с Шишкиным, покажите, пожалуйста.
Альбом был запечатан в пленку. Нора держала его и чувствовала такую приятную знакомую тяжесть.
— Это очень хороший художник. Вам на подарок?
Нора с удивлением услышала о себе в мужском роде.
— Он что, мужчина?
— Кто? — продавец с удивлением посмотрел на обложку, на которой была изображен кентавр. — Скорее всего.
— Нет, я про автора.
Молодой человек взял альбом у нее из рук и посмотрел на корешок.
— А кто же еще? Вот «Э. Ф. Тиллих», Эдуард, наверное.
— А когда он жил? — Нора начала резвиться.
— В прошлом веке, скорее всего, когда и Рерих.
Больше Нора не могла сдерживаться, она расхохоталась так, что продавец отшатнулся от нее, как от умалишенной.
Нора не видела его лица, слезы от гомерического хохота застилали все. Она только вцепилась в стойку кассы, чтобы не упасть.
— Я могу вам чем-нибудь помочь? — голос молодого человека был вежлив, но сух.
— Юноша… милый, — она пыталась справиться с приступами удушающего смеха, — я… не… мужчина… и … еще… живая.
Продавец сообразил не сразу.
— Вы хотите сказать, что это вы Тиллих?
Нора уже просто кивала, боясь открыть рот, чтобы опять не накатило.
— И как же вас зовут? — голос его был недоверчив.
— Нора. Элеонора Феликсовна, мой юный друг.
Он быстро распечатал альбом, открыл. Страницы распахнулись прямо на ее фотографии, очень удачной, как ей самой казалось — в свободной позе устроившаяся в своем любимом кресле, смотрящая чуть в сторону, словно именно в эту секунду ее что-то отвлекло.
Продавец с дотошностью пограничника переводил взгляд с фотографии на оригинал. Его симпатичное лицо с гладкой персиковой кожей и ниточкой шелковистых усов пунцовело.
— Извините, мне так неловко. Мы не стали распечатывать. Обычно их берут на подарки, — он говорил смущенно, отрывисто, — мне показалось, что так рисовали только старые мастера, — он заметался в поисках ручки, — вот распишитесь, пожалуйста.
Нора размашисто, на полстраницы подмахнула автограф под портретом.
— А вы мне не подскажете, как добраться до района, где находятся галереи?
— Это на Манхэттене, районы Сохо и Челси. Вам нужно сесть на метро… Хотя нет, вот ! — он достал путеводитель по Нью-Йорку на русском языке — так вам будет удобнее.
— Сколько я должна? — Нора была готова раскошелиться за это бесценное в ее положении сокровище.
— Нет, нет, это подарок. Буду рад вас снова увидеть.
Нора вышла с ощущением, будто вооружилась. Весь Нью-Йорк теперь был у нее в кармане. Она уже ничего не боялась. Ее жизненный опыт подсказывал, что с этим молодым человеком, чье имя она не спросила, они еще не раз встретятся и снова будут друг другу полезны. Она вообще воспринимала жизнь как мозаику встреч.
Захотелось есть. Впереди маячил спуск в метро, а через дорогу Мак-Дональс. По местному времени было только двенадцать часов, но она захотела есть. Все эти фаст-фуды казались ей страшной отравой, да и денег на это не было. Ноги уже подмокли, а ветер норовил сломать хлипкий зонтик. Она развернулась и побрела обратно к Нестору Петровичу и рисовой кашке, как оказалось, не такой уж бесплатной.
Альбина торопилась. Прошло две недели. Копиист уже что-то накрасил — она это увидела, проезжая мимо. Статья должна была появиться как можно быстрее. Репейников оказался далеко не молодым гнилозубым человеком. Она всегда боялась жить в мире клише, деля мир на киношных героев и мерзавцев, но в данном случае не могло быть иначе — те, кто пишут мерзковатые опусы, вряд ли могут быть хороши собой и пахнуть достатком. Она просто поделилась с ним своими опасениями, как начинающая коллекционерша, что в известных галереях, ей кажется, берут деньги только за интерьер. Потому что ее знакомые говорят, что видят подобные работы у уличных торговцев. Говорят, что и Нору Тиллих видели. Она в этом не разбирается, но если ее обманывают, то очень обидно все это получается. Альбина разыграла святую простоту, оплатила совместный ланч и всеми силами старалась произвести на этого писаку впечатление. В ее глазах он должен был почувствовать себя знатоком искусства, рыцарем истинной красоты, познавшим неведомое, то, что не в состоянии оценить тупая публика. Он почувствовал это, а также некоторое желание покровительствовать это богатой дурочке, которая готова слушаться его мнения в подборе коллекции. Альбина кожей чувствовала, как в его немытой, с перхотью голове выстраиваются радужные замки деления барышей с художниками, чьи работы купит эта холеная пусечка, а там, кто знает, как сложатся отношения — интеллект дорогого стоит. Они расстались, окрыленные перспективами. Он был завистлив настолько, что не стал бы разбираться в подлинности «панельных» работ. Да ему это было и неважно. По некоторым моментам разговора она с исключительно женской проницательностью догадалась, что у этого Репейникова на Тиллих имелся давний зуб отвергнутого ухажера. А это значит, что за статью можно было не переживать — обольет грязью в лучшем виде. После ланча с журналистом, она поехала косметологический центр, где расслабилась на всевозможных массажах и масках. Вернулась, когда Виргис уже был дома, расслабленная и равнодушная, нехотя поужинала и легла спать, ненавязчиво продемонстрировав наказанному любовнику очередное кружевное великолепие. Она ничего не сказала, он ничего не спросил, но по нахмуренной складочке меж бровей можно было догадаться, что ревнивая фантазия оскорбленного мужчины работает. Ей нравилась эта игра. Он должен был в ближайшее время начать думать только о том, что она делает, когда его не рядом. «Все-таки мужчины очень предсказуемы» — с этой мыслью превосходства она уснула спокойнейшим сном неоспоримой красавицы.
Нора мрачно смотрела на свое творение. Она понимала, что этот портретик лучше никому не показывать. Ребенок получился очень несимпатичным, собачка получше. Художница, как могла, «причесала» ей слюнявую пасть, прибавила блеска шерсти. Но что было делать с девочкой? Конечно, кому-то она была милее всех красавиц мира. Нора сглаживала тени, придающие на любительской фотке ребенку старческий вид, увеличивала глаза, сощуренные от резкого солнца, но это мало что исправляло. Получалась страшилка, как не выписывай. И все меньше сходства с оригиналом. Положение усугубляло мерзкое настроение. Марк Антонович привез что она просила, но Нора смогла предположить, что замороженный не менее года назад кусок мяса и молотый кофе в вакуумной упаковке с тухлым привкусом был куплен в какой-нибудь подпольной лавке в Гарлеме, торгующий продуктами с просроченной годностью, а красивые, словно выращенные исключительно для натюрморта, овощи не относятся к разряду экологически безвредных, то, что называлось медом в понятии Марка Антоновича, было сахарной патокой с искусственными ароматизаторами. Она чувствовала, что начинает паниковать — ей отсюда не выбраться. Нужно было найти в Нью-Йорке место, где на панели рисуют портреты, как в Питере, в Катькином садике, но для этого необходимо было купить бумагу и карандаши, найти какую-то дощечку, раскладной стульчик…
От таких мыслей и чувства голода — она не могла есть то, что ей привезли, отчаянно разболелась голова. Теперь она уже боялась потратить даже доллар, который мог отодвинуть ее возвращение домой. Попытка найти Додо по телефону из книжной лавки успехом не увенчалась. От воспоминания, как пришлось объяснять , что у нее в квартире аппарат с западающей цифрой (надо же было что-то придумать менее унизительное, чем односторонняя связь), которой владельцы квартиры, вероятно, умели пользоваться, а она нет, горели щеки. Само собой, ей любезно разрешили, но не каждый же день пользоваться их услугами. Страх потратить даже десяток долларов на телефонную карту и проезд в метро вызывал желудочные спазмы. Но добраться до Манхэттена стало жизненной необходимостью. Нора тщательно, используя опыт бывалой путешественницы, изучила путеводитель, рассчитав самую удобную остановку метро, где она могла обойти максимум интересующих ее мест.
Нью-йоркские станции метро оказались рассыпаны чуть ли не через квартал, и до музея Гугенхема она тащилась почти два часа, и с крайне финансово неприятными пересадками, заставившими раскошелиться в два раза больше, чем рассчитывала. Погода опять была отвратительной, дождь лил, будто мечтал смыть с города всю грязь за раз. Из-под ветхого зонтика Норам увидела многоэтажное здание начала века, напомнившее ей портовый элеватор. Все окна были расписаны названиями различных галерей. Она поднялась на лифте на самый верх, мудро рассудив, что спускаться по ступенькам будет легче. Из лифта ей открылся несколько обшарпанный коридор, ностальгический напомнивший студенческую общагу, но на дверях по обе стороны вместо номеров висели названия. Нора толкнула первую попавшуюся и оказалась в просторном зале, вполне подошедшем бы для тренировок по мини-футболу. Он был полностью пуст, не считая разломанного в щепки рояля в середине зала. Кто-то основательно поработал, так как только по крышке и разбросанным клавишам можно было догадаться о первоначальном предназначении этой груды мусора. У нее сжалось сердце — она вспомнила, с какой нежностью Касатка нянчилась со своим, купив его в достаточно плачевном в виде за звучание и превратив в инкрустированного янтарем и перламутром красавца — предмет зависти профессионалов. Она бы просто глаза выцарапала святотатцу, поднявшему руку на инструмент. Мелькнула мысль, что кто-то просто устроил погром. Она обернулась и увидела за столиком у входа ранее ей незамеченное существо в мешковатой рубахе, стриженное, как приютская сирота, и в массивном металлическом ошейнике. Существо улыбалось ей широкой улыбкой, которую голливудской никак было не назвать, по причине плачевного состояния зубов.
— Почему вы его разбили?
Она перепутала английские обращения, и существо поняло, что это относится именно к ней. Она заулыбалась еще шире.
— Это не я. Это они, — и ткнула в плакат над дверью с именами авторов этого безобразия.
— А зачем?
Существо, в котором Нора предпочла в конце концов признать девушку, вышло из-за стола и поднесло ей открытку. На картонке гуашью были запечатлены моменты разрушения.
— А смысл?
— Видите ли, это протест авторов против того, чему их учили в детстве, против стандартного отношения к индивидууму.
Нора подумала, что таких индивидуумов нужно было не обучать, а придушить прямо в колыбельке, но, разумеется, вслух этого не сказала.
— Это они свой рояль разбили?
— Нет, конечно, его бы пришлось везти из Канзаса. Это здесь купили.
— Купили? И разбили? Они что, на этом много заработали?
Девушка, посмотрела на нее как на наивнейшее существо, но улыбка не исчезла, и Нора подумала, что она наверно Гуинплен женского рода, хотя вряд ли о нем слыхала.
— Нет, они выиграли гранд фонда поддержки детства. Их проект признали по номинации «Свобода творческого воспитания». Наша галерея поддерживает только некоммерческие проекты.
Норе это все было до боли знакомо по питерской вечной склоке между «актуалистами» и «продажными».
— А вы тоже художница?
— Да, я учусь в школе дизайна.
Нора подумала, что в этой школе учат чему-то, ей непостижимому, если девочка ловит кайф от разломанных музыкальных инструментов.
— Вы напишите отзыв!
«Гуинплен» протянула ей солидную книгу отзывов в кожаном переплете, совершенно не вяжущуюся по стилю с представленной деструкцией.
Нора написала по=русски одно слово «обалдеть», расписалась и быстренько ретировалась.
Здравая мысль, что на верхних этажах коммерческих галерей быть не может, оказалась правильной.
На втором этаже вошедший попадал сразу в огромный зал со стильными диванчиками с никелированными подлокотниками. Под потолок вытянулись огромные, под три метра скульптуры, напоминавшие скифских баб, вытесанные из песчаника. Они были солидны и хороши. Нора рассматривала их с удовольствием. Автор без стыда эксплуатировал месопотамскую культуру. Он одел статую царя Ашшурнасирапала в брючный костюм, фрак, военный мундир. Нора подумала, что как концепцию к халтуре не поводи, так халтурой и останется. Впечатляло только то, что было сделано почти две тысячи лет назад, а не эти потуги на современность, но костюмчики на скульптурах сидели как от хорошего портного, и она не могла не оценить тонкость резца. Разочарование наступило, когда она подошла поближе. Костюмы были тряпичными, но мастерски зацементированы и покрыты слоем песка. Нора разозлилась на такое надувательство и перевела взгляд на стены. Вначале ей показалось, что у нее просто все плывет и множится в глазах. Все стены были увешаны одним и тем же городским пейзажем, выполненным в стиле рисунка для архитектурного проекта, но раскрашенным во всевозможные цвета. На многих уже был приклеен красный кружочек, обозначавший, что работа продана. Она подошла к столику за которым сидела миловидная барышня в деловом костюмчике, на столике лежал альбом, судя по обложке, автора этой экспозиции. Нора не стала листать альбом, а сразу попросила прайс. Цены на полотна имели четыре нуля, и Норе на память пришли детские книжки «прочти и раскрась» — это было единственная ассоциация, которая пришла ей на ум, глядя на эти тиражированные под разным цветовым соусом картины. Надо сказать, что она было много наслышана об американском взгляде на искусство, но считала это все гротеском, как если бы ей говорили, что в Италии едят только пиццу и макароны. Но сейчас она испытала настоящий шок, хотя и понимала, что нельзя судить только по посещению пары галерей.
— Извините, а вы не подскажете, где в Нью-Йорке работают уличные художники. Я туристка и хотела бы приобрести на память скорее сувенирную работу.
— В центральном парке, мадам.
Она вышла на улицу. Разумеется, по такой погоде ни в какой парк не было смысла ехать. От мысли, что она будет что-то готовить из запасов, привезенных Марком Антоновичем, познабливало, как при отравлении. Нора доехала до Квинса, купив по дороге телефонную карту, зашла в ближайший продуктовый магазин, купила дыню, свиную вырезку и несладкий йогурт, трезво рассудив, что от такой жизни ей быстрее может понадобиться не билет на самолет, а срочный визит к врачу.
С пакетом нормальной провизии возвращение домой уже не было таким гнетущим. Нестор Петрович не отказался от дынных семечек, а после ужина уснул на спинке дивана. Нора закурила сигарету и вышла на балкон. Ночной город был похож на бархатное платье, расшитое стеклярусом. Дождь утих, но воздух был влажен, и далекие ниточки огней мерцали завораживающей красотой. Нора подумала, что Нестор Петрович странная белка, толпы его сородичей предпочитали промышлять по мусорным бакам, а не носиться по балконам высотных этажей и есть с рук людей на обеденных столах. А еще, что этот город похож на океан, трущий разные культуры, как камешки, и они становятся все больше и больше похожими, а потом будут отличаться только цветом, как картины того художника. Разбитый рояль стоял перед глазами.
Нора подошла к холстам и выбрала самый большой. «Это» стремилось выйти из нее, как воздух, выбивающий пробку шампанского. Она работала, резко нанося краску мастихином, Нестор Петрович, не выдержав такой экспрессии, сопровождающейся неприятным его нежным ушкам скрежетом, перебрался от греха подальше на шкаф.
— Правильно, правильно, — сказала, ему вслед художница, — а то того гляди еще и хвост на кисточки пустят.
Нестор Петрович скептически на нее посмотрел, но на диван не вернулся.
Нора отложила мастихин и кисти, когда рука и спина уже разболелись по-настоящему.
Она откинулась на диван и закурила. Если бы рядом была Авдотья, то она бы уже сгоняла за бутылкой самого лучшего на этот момент в магазине вина. Это была удача, и ее имело смысл отпраздновать.
На полотне высились небоскребы, и на крыше одного из них лежал разбитый рояль, в черной крышке которого угадывалась сломанное крыло. Рядом, скорбно обнявшись, стояли два ангела, словно слетевшие с Гентского алтаря. А на останках рояля гордо восседал Нестор Петрович, как истинная альфа и омега этого города.
Нора проснулась поздно от телефонного звонка. Марк Антонович сообщал, что заедет через час. Чертыхаясь, она вяло принимала душ, чистила зубы, варила вонючий напиток с кодовым названием кофе. Рядом с мольбертом на полу стоял девочко-собакин портрет. Нора надеялась, что на нее найдет какое-то сверхвдохновение, и эти двое станут посимпатичнее, она все никак не могла под этими монстриками подписаться — рука не поднималась признать свой позор.
Марк Антонович, увидев портрет, расцвел:
— Уважили. Чудо как хороши!
Нора подумала, что фотография все же была удачной, а вот каков оригинал, не хотелось и думать.
Цепкий взгляд Марка Антоновича чертополохом приклеился к холсту новой картины, которую Нора для скорости просыхания красочного слоя повернула «лицом» к батарее. Не спросив разрешения, он перевернул и посмотрел. Восторженно поцокал языком:
— Сколько?
Нора еле сдержалась от нецензурного замечания. Он еще изображал из себя покупателя!
— Она не для продажи. Я увезу ее с собой.
Он посмотрел на Нору так, что сразу было ясно, что увезти ей эту работу с собой никак не удастся. Не для этого ее сюда пригласили.
Он полез в карман, достал видавший до такой степени виды бумажник из кожезаменителя, что уголки уже осыпались до ткани, а ткань порвалась. Барским жестом выложил на стол купюру. Тогда Нору, стоящую несколько поодаль, удивило, что она одна. Насколько она помнила их договоренность и систему банкнот США, сто пятидесяти долларовая купюра хождения не имела, и ее посетила мрачная мысль, что «хозяин» еще и придурковатый фальшивомонетчик. Она подошла к столу и взяла в руки банкноту — это было потрепанные пятьдесят долларов:
— Это что, аванс? Мне кажется, я уже все выполнила.
— Вы еще не расписались, да и размер меньше.
Нора подумала, что ей стоит его ударить.
— Моя подпись стоит дороже. А растягивать этих уродов на нужного размера холсте можете сами за эти деньги.
Марк Антонович попробовал перейти на увещевательные позиции:
— Нора, вы не понимаете ситуации. Я оплачиваю вашу квартиру, проживание, нахожу заказы. Здесь деньги нелегко зарабатываются.
Нора смотрела на него и понимала только одно — отсюда нужно было уносить ноги.
— Марк Антонович! Я вам предлагаю сэкономить на моем проживании и содержании. Купите мне самый дешевый билет в Санкт-Петербург и забудем друг о друге.
Его взгляд стал злым.
— Я арендовал квартиру, и мне никто не вернет деньги. Если вас это все не устраивает, уходите и живите, где хотите и как хотите.
Нора помолчала, потому что не могла поверить, что услышала подобное. Эта скотина собиралась ее еще и испугать. Он прекрасно знал, что ей и идти некуда, и купить обратный билет не на что.
— Если я уйду, то прямехонько в полицию с заявлением о шантаже, а оттуда в российское консульство, там разберутся, что это за приглашение и почему в американском консульстве в Питере его помогали сделать быстрее. Вы прекрасно знаете, что обязаны обеспечить меня жильем, страховкой, и прочим минимумом необходимого, а в конце срока действия визы обратным билетом.
Нора попутешествовала так, как мало кто из ее коллег, но Марк Антонович этого не знал. Он ожидал увидеть голодную женщину, готовую за десяток долларов, которые она смогла бы привезти домой, на все услуги. Нора подумала, что на ее месте могла оказаться менее опытная дурочка, которая сейчас бы, как каторжная, «пекла» картины. Подкованность Норы в юридических вопросах была неприятным сюрпризом для неудачливого «рабовладельца». Нора даже с некоторым садистским интересом наблюдала, как Марк Антонович сначала побледнел, потом стал хватать ртом воздух от этого малиноветь.
— Дрянь! Шантажистка!
Он схватился за сердце и опустился на стул. Поскольку его лицо продолжало оставаться более ярким, чем требует классический сердечный приступ, то она безжалостно посоветовала:
— Вы бы за другое место ухватились. У вас сейчас не там болит.
Ее уже стало это забавлять, и она затеяла известную игру «тебя здесь нет». Взяла привезенное с собой туалетное молочко, добавила в него молотого кофе, сделала кашицу и стала сосредоточенно, как кошка, вылизывающая лапку, наносить ее на лицо круговыми движениями. На этого клоуна ей было наплевать. Он сидел за столом и не знал, как себя вести. Ситуация требовала сцены, но закатить ее Норе было сложно — когда женщина занимается собой, вокруг хоть камнепад. Она уже поняла, что он врет как сивый мерин. С его мозгами и финансовыми возможностями снять ей квартиру и обеспечить заказами было невозможно. Он просто пытается ее облапошить. Она мельком глянула в его сторону и подумала, что ему остается только завести песню «Волчица ты, тебя я презираю».
Она вдруг через аромат дорогой косметики ощутила, как он по-прежнему нестерпимо воняет застарелым потом, и ей это все здорово надоело — цирк пора было закрывать.
— Я думаю, что вам сейчас лучше всего дать мне координаты того человека, который мне делал приглашение, если не хотите неприятностей, разумеется.
Он смотрел на нее с такой ненавистью, что Норе стало не по себе. Потом достал уже знакомый бумажник, помедлил, как бы проверяя себя, стоит ли это делать, достал и швырнул на стол визитную карточку.
Карточка была очень дорогой, с водяными знаками. На ней очень просто курсивом было написано по-английски «Герман Михайлов, Сотбис, агент» и адрес, и номер телефона. Адрес был действительно известный — на Йорк-авеню. От неожиданности Нора даже опустилась на стул. Что она приехала по приглашению агента всемирно известного аукциона, ей в голову пришло бы в последнюю очередь. Она вдруг вспомнила, как год назад Авдотья списывалась с каким-то куратором русского отделения этого дома и посылала ее альбом. Это был ответ — они решили обойти Авдотью, как посредника, и выйти напрямую на автора.
— Марк Антонович! Забирайте этих уродцев, и чтобы вашего духу здесь более не было.
Она посмотрела на него в упор и произнесла, чеканя каждое слово:
— И не дай боже вам сунуться в эту квартиру без моего разрешения вплоть до отъезда — заявлю в полицию о краже.
— Я ничего у вас не собираюсь красть.
— Я знаю, — Нора сказала это на всякий случай, когда увидела, как он поглядывает в сторону новой картины, — но это может быть Нестор Петрович, а подумают на вас, поэтому не искушайте судьбу, дорогой.
Он встал, и, не прощаясь, вышел вместе с портретом.
Нора сидела за столом, не в силах подняться — за нее взялись круто. Вся эта «химия» с вызовом, ахинеей Марка Антоновича, грошовыми заказами была только надводной частью айсберга. По спине полз холодок. В нее уже начали вкладывать деньги, которые просто заставят отработать. Игра, в которой она не знала правил. Зачем им было нужно, чтобы она работала здесь? Дешевле было приехать в Питер и заключить контракт. Боялись Авдотью? Бред. Эта непонятность пугала по-настоящему. «Ладно, черт с этим всем, нужно найти Михайлова, а там может оказаться все и не так неприятственно» — эта мысль ей понравилась, но звонить она не спешила. Во-первых, нужно было идти к таксофону, а во-вторых, до того как ее снова попытаются обложить флажками, нужно попробовать найти выход самой. Она начала одеваться, погода была хорошая, имело смысл добраться до Центрального парка, где собираются уличные художники. По крайней мере пятьдесят долларов ей на два-три дня хватит.
Она зашла в парк с 72 улицы. Величественный золоченый монумент с исполинской барышней, несущейся на трех, как ей показалось, несколько взбесившихся лошадках, напомнил ей Аполлона на крыше Большого Театра. Выглянуло солнце, и позолота слепила глаза. В этом было столько знакомого имперского размаха, что Норе полегчало на душе. Так бывает, когда уезжая далеко, случайно находишь в кармане карамельку из домашней конфетницы. Листва еще не совсем опала с уже совсем пожелтевших деревьев. Солнце так приятно пригревало, что хотелось сесть на скамеечку и подставить лицо по-осеннему нежным лучам, но расслабляться не было времени. Нора, в отличие от неторопливо гуляющей публики, ринулась вглубь. Она сама себе напоминала уличную собачку, бегущую по своим делам. Ее всегда при виде сосредоточенно перебирающих лапами в одном известном им направлении барбосиков посещал вопрос, куда они направляются с видом спешащих на службу чиновников. Сейчас она также сосредоточенно бежала «по своим делам», зорко выглядывая знакомую братию со стендами и уличными мольбертами. Таковые изредка попадались, но даже издали было заметно, что это просто вышедшие на этюды. Она, чуть задерживаясь у скульптурных композиций, стремилась далее, автоматически отмечая, что отцы города все же более тяготеют к классическим изображениям: Шиллер, Бетховен, Алиса в Стране Чудес были очаровательно академичны. Добредя уже совсем вялым шагом до теннисного корта на берегу большого водоема, она без сил опустилась на скамейку. Нора уже понимала, что ищет вчерашний день — аллея с художниками, равно как и впереди, уже могла оказаться позади. На ее вопросы гуляющие, извинившись, ссылались на неосведомленность. Ноги просили пощады. А еще нужно было выбираться обратно. Недалеко стоял таксофон. Она достала предусмотрительно прихваченную с собой визитку, телефонную карту и набрала номер Михайлова.
Сначала ей ответила барышня, а потом переключили уже на самого. Его баритон был сочен. Нора решила не кувыркаться с английским, а сразу перешла на родной.
— Здравствуйте, меня зовут Нора Тиллих. Утверждают, что я прилетела по вашему приглашению.
Голос выдержал небольшую паузу, как бы прокручивая в памяти пленку с именами, выискивая нужное.
— Да, разумеется! Как долетели? Все нормально?
Нора от неожиданности замолчала. Он вел себя, будто был совершенно не в курсе действий Марка Антоновича.
— Да спасибо! Все хорошо.
На том конце, ей показалось, уловили ее запинку, но сделали вид, что не заметили.
— Где вы сейчас?
— В Центральном парке.
— Если, не возражаете, то я бы хотел сегодня вас увидеть. Где вы остановились?
Вот это был номер! Она уже несколько дней в Нью-Йорке, а он, похоже, даже не знал о ее присутствии.
— В Квинсе на чьей-то квартире.
— Говорите адрес, если вам удобно, то часов в восемь я заеду.
Нора продиктовала. Настроение улучшилось. События развивались. Неизвестно в каком направлении, но развивались. Она вернулась домой, прихватив по дороге крохотную баночку растворимого кофе, чья цена должна была служить гарантией качества, сыр, печенье, горький шоколад и тючок толстостебельных зелено-белых роз, почему-то их здесь продавали только дюжинами. Это была непозволительная роскошь для ее финансов, слопавшая весь гонорар за «уродцев». Но она не умела быть «бедной», в этом сходились в стиле жизни с Авдотьей, во времена становления бизнеса готовой раз в неделю обедать в дорогом ресторане, а остальное время сидеть на овсянке.
До приезда Михайлова она успела принять душ, расставить по всей комнате розы, достать привезенные с собой «на подарки» тонкостенный фарфор, — ее тошнило от одного вида громоздких цилиндрических кружек, и убрать за Нестором Петровичем, подвалившим в ее отсутствие «горошков» прямо на диван. Сие очередное нахальство, к собственному удивлению, не сильно ее разозлило — увековеченная вместе с раскуроченным роялем белка пока была ее единственной собеседницей за утренним кофе.
Герман Михайлов оказался барином. Вальяжным. По нему невозможно было даже предположить, что он знаком с людьми такого пошиба, как Марк Антонович. Приехал к Норе с орхидеей, коньяком и пакетом всевозможных закусок. Нора была очарована с первой минуты. Герман, несмотря на заметный акцент, говорил языком Тургенева. Если бы он даже не упомянул о своем предке Григорьевском — незаконном сыне графа Николая Петровича Шереметева от одной из его актрис, — то нечто подобное пришло бы в голову. Он был хорош той солидной красотой, которую оттачивает благородное занятие, финансовая независимость и высокий класс профессионализма. Черты его лица были очень значительны и красиво вылеплены. После рюмки коньяка, не боясь вглядеться попристальнее, Нора, как знаток русского портрета, нашла в нем сходство с макаровскими парсунами этого семейства: огромные серые глаза, прозрачные в своей ясности, крупноватый рот, великоватые красивой формы уши и нос с породистым «шереметевским» вырезом чутких ноздрей. Можно было предположить, что лет шестьдесят ему есть, но движения были легки, несмотря на небольшую полноту, а манера общаться выдавала опытного в амурных делах поклонника женской красоты.
— Как вы решили меня пригласить? — после коньяка и необычайно вкусного паштета из косули, приготовленного в этот день в ресторане, а не выковыренного из консервной банки, этот деловой вопрос прозвучал почти кокетливо.
Герман улыбнулся, ему было по душе ее очевидное желание нравиться:
— Мне по службе приходится отслеживать все, что сейчас происходит в культурном мире России. И, поверьте, звезду вашей величины сложно проглядеть. В американском консульстве мне нашли ваш адрес и вот вы здесь.
— Как странно, вы мне даже не позвонили, я ведь могла отказаться.
— Отказаться приехать по приглашению фонда?
По его интонациям было ясно, что ее слова звучат пустым бахвальством.
От такой позиции Германа Нора почувствовала, что несмотря на смягчающее действие спиртного, задета за живое. Она уже успела привыкнуть, что ей лично звонили члены королевских семей Европы, а тут, надо же, «осчастливили» косульным паштетом!
— Герман, боюсь, что это просто случайность, что я здесь сижу рядом с вами. Я думала, что приглашение выслано мне моим агентом.
Ее визави заметно напрягся:
— У вас есть агент в Штатах.
— Нет, в России, но в данный момент она должна быть именно в здесь, в Нью-Йорке.
— Оказывается, среди берез и бескрайних просторов уже есть цивилизованный арт-рынок, и художники работают через агентов, я вас правильно понял?
— Не знаю, что понимать под «цивилизованным», но уже восемь лет я работаю с галереей Авдотьи Неклюдовой, которая и занималась моими вояжами.
— У вас с ней контракт? — его вопрос прозвучал слишком быстро и резко.
Нора почувствовала беспокойство.
— У нас с ней столь длительные отношения, что это более, чем контракт.
Герман откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула.
— Ах, эта милая российская ментальность, делить горе и радости, вместо нормальных договорных отношений. Послушайте, Элеонора, не обижайтесь, но то, чем вы занимаетесь в России вместе с вашей, не помню как вы ее назвали, простите…
— Авдотья.
— Да, да, Авдотьей, вызвало бы улыбку у любого даже начинающего арт-дилера в Штатах.
— А вы знаете, чем мы занимаемся? — Нора вспомнила подписанный давеча альбом.
— Простите, нет, но в любом случае это не то, чего вы заслуживаете.
— А чего же я заслуживаю?
— Славы, денег…
Художнице это все начинало не нравиться.
— На этом месте поподробнее, пожалуйста, — она даже не пыталась скрыть насмешку. Нора верила в случай, в везение, но после знакомства с Марком Антоновичем слова Михайлова звучали, как бредни великого гроссмейстера в Васюках.
— Извольте. Вы когда-нибудь задумывались почему одни художника умирают богатыми и прославленными, а другие в безвестности, а потом их картины стоят дороже, чем признанных при жизни?
— Задумывалась, — Нора уже начинала ерничать.
— И к какому выводу пришли?
Нора подумала, что если она когда-нибудь посетит психиатра, то тот будет с ней разговаривать именно так, как с полной идиоткой.
— К такому, что это как Нобелевская премия — на всех гениев все равно не хватит.
— И вы готовы отказаться от борьбы?
Нора уже не собиралась сдерживаться и рассмеялась.
— Господин Михайлов! Чему меня научила моя агент, так это тому, что искусство не ипподром, чтобы за что-то бороться, ломая ноги и шеи. Если я буду заниматься обходом конкурентов, то перестану писать картины. Чего ради? Вы не хуже меня знаете, что такое мыльный пузырь. Я считаю себя достаточно известной, и, надеюсь, что после моей смерти, буду более, а не менее. Тем более, — она не могла не щелкнуть его по носу, — что здесь, у вас, мои альбомы продаются рядом с Шишкиным и Айвазовским.
Теперь расхохотался Михайлов:
— Дивная компания. Эмигрантское чтиво. Я еще понимаю, если бы вы сказали, что рядом с Малевичем, Кандинским. Сударыня, это в России мишек да девятые валы кто-то знает, да и то в виде расписных ковриков. Вы знаете, что этих художников и подобных им на наших аукционах выставляют исключительно для русского покупателя, больше они никому не нужны. Элеонора, — теперь его голос прозвучал так, что нельзя было не слушать, — я хочу предложить вам контракт на миллион долларов.
— Мне сейчас нужно четыре, — она бухнула это просто так, от напряжения и коньяка разболелась голова.
— Нет, я пока могу предложить только один, — его голос был тверд, и Норе даже в ушах прозвучало продолжение «и не цента больше».
— Ну предлагайте, а что взамен? — ее голос звучал так равнодушно, она ни на секунду не верила в эту болтовню.
— Чтобы мы могли оформить контракт, я должен получить от вас пробную работу.
Нора рассмеялась:
— Очередной портрет за пятьдесят долларов?
— Простите. Почему портрет, к тому же очередной, и за названную вами сумму?
Нора, не жалея красок, рассказала о Марке Антоновиче, ей уже было все равно, хотелось, чтобы визитер скорее ушел, а она легла спать.
По ходу повествования на лице Германа сменилось несколько выражений: крайнее удивление, брезгливость и, при истории с выплатой обещанного, безудержного веселья.
— Элеонора, примите мои извинения, — он уже открыто смеялся, — я, если разрешите, воздержусь от комментариев, а проясню все в общих чертах. Этот господин из тех «незаменимых», готовых за небольшую плату на любые услуги. Он работает в одной благотворительной организации, которая иногда устраивает выставки, на мой взгляд, совершенно неинтересные. И в силу своей всеядности и желания заработать контачит с массой художников бывшего СССР. Вы сейчас живете в квартире его тещи, которая на это время поехала погостить к сестре в Израиль. Я был последние дни очень занят и попросил его отправить приглашение, заняться встречей и размещением нашей гостьи, а он, судя по всему, решил воспользоваться ситуацией и даже не сообщил о вашем приезде. Он оказался хитрее, чем я думал, попытавшись за гроши приобрести ваши работы, раз уж вами заинтересовался я. Забудьте о нем. Так как мне увидеть, на что вы способны в Нью-Йорке?
Норе это объяснение показалось достаточно правдоподобным. Она встала и перевернула лицом сохнущую у батареи картину. Михайлов подошел и внимательно стал разглядывать.
— Как я понимаю, она сделана уже здесь. Вы ей дали название?
— «Сохо», — именно там я увидела это безобразие.
Он одобрительно качнул своей породистой головой.
— Неплохо. Будете дописывать?
— Да, пару раз тонкой кистью еще пройдусь.
— Эту я уж заберу, если не возражаете, когда закончите. Подобные работы я покупаю по тысяче долларов.
Нора даже поперхнулась от обиды:
— Послушайте, вы мне сейчас говорили про какой-то миллион, а ведете себя не лучше Марка Антоновича. Она даже в галерее моего агента будет стоить раз в десять больше.
— Не горячитесь, Элеонора, условия контракта мы еще обсудим в ближайшие дни. А здесь в Америке, она не стоит и тех денег, что я вам предлагаю, если хотите, идите и попробуйте продать. Мне картина нравится, и, скорее всего, я оставлю ее в своей коллекции. И поверьте, что у всех художников я покупаю по символическим ценам, а чаще они мне вообще дарят. Эта цена не имеет отношения к нашей дальнейшей работе.
Нора уже успела сообразить, что за эту тысячу она себе купит обратный билет и «гуд бай, Америка».
- Ладно, исключительно из уважения к вашему предку Николаю Петровичу.
— Ну, вот и замечательно.
Он достал солидный бумажник с золотыми углами и выложил несколько сотенных бумажек.
— Это задаток.
Нора поняла, что с билетом вопрос решился. Они распрощались.
Она, несмотря на усталость, долго не могла уснуть. Пока все было очень по-деловому. Озадачила огромная сумма, которую он предложил пока неизвестно за что. Михайлов появился как фея-крестная, но Нора уже давно не чувствовала себя Золушкой, да и знала, что в конце концов карета может оказаться тыквой. Так она и забылась беспокойно, уже не различая, где сон, где явь.
На экране компьютера работы Элеоноры Тиллих выглядели потрясающе. Намного лучше, чем в альбоме. Компьютерщик Володя тоже ими любовался. У сидящей рядом с ним Альбины от волнения начался дерматоз — все тело зудело. Она знала, что сейчас совершает в общем-то преступление, предлагая Интернет-галерее к реализации работы, которые ей не принадлежали. Володя ни о чем не подозревал. Альбина придумала историю, что они с Элеонорой давние подруги, но та такая, как и все талантливые люди, неприспособленная, и вот она решила ей помочь и предложить штатовской галерее их продать — сейчас такое трудное время, что нужны, хотя бы какие-нибудь деньги. Добрейший Володя сам списался с галереей, сам отсканировал репродукции из альбома и отослал, гарантировав, со слов Альбины, что при желании купить работы будут доставлены в течение месяца. Он даже сделал ей бесплатный почтовый ящик, куда будут писать по предложению продаж, в который она могла заглянуть с любого компьютера, имеющего доступ в Интернет. Альбина помнила цены на эти картины в галерее на Невском, поэтому галерейщикам выставила в десять раз меньше. Сейчас в Интернет-магазине они были смешаны с другими дешевыми работами неизвестных никому художников. Альбина мстила. Нора скинула ее с годами завоеванного пьедестала в пучину пренебрежительного отношения со стороны Виргиса. Это было подло — они приходили покупать ее картину вдвоем, она не могла не знать, что Виригис не свободен от обязательств перед другой женщиной. И в этом Альбина была права — крутить романы с человеком, о котором тебе мало что известно, не стоило. Знай она, что Нора Тиллих сейчас полностью на ее стороне и разделяет такую позицию, конечно, не предпринимала бы никаких действий, но она этого не знала и шла в бой за правое дело.
— Спасибо, Володя! Ты очень помог.
Она заплатила ему, не скупясь, именно потому, что платила деньгами Виргиса.
Володя смущенно отнекивался. Альбина положила деньги на стол и вышла. Это был очень удачный ход. Интернет еще был мало в ходу, а о компьютерных продажах вообще речи не было. Альбина прочитала об этом в модном журнале, пока ей делали педикюр. Она просто любила быть на передовых позициях во всем, что касалось бытовой жизни. Это была бомба замедленного действия, и она не могла не сознавать, что разрушает ей карьеру не на местном, а мировом уровне. Но Нора разрушала ей жизнь, а это было похлеще всех карьер. Ставки оказались слишком высоки.
Кабинет Михайлова на последнем этаже в солидном, неожиданно современном здании на углу 72 улицы и Йорк-Авеню, был невелик. К удивлению Норы, ожидавшей увидеть картины известных художников, в нем не было ни одного предмета искусства, да и вообще мало что было: письменный стол с компьютером, кресло, диван, стеклянный журнальный столик. Из большого окна открывался изумительный вид на реку.
Он встретил ее сухо. Задал пару незначащих вопросов о делах, а потом резко спросил:
— Госпожа Тиллих, вы давно продаете работы через Интернет?
— Простите , через что?
Он повторил.
— А что это такое?
Михайлов смотрел на нее недобро и недоверчиво.
— Вы не знаете, что это такое? — он развернул в ее сторону экран компьютера, и Нора увидела свои работы.
— Это из моего альбома.
— Где они сейчас?
— Частью проданы, частью в галерее Неклюдовой.
— За какую цену.
Нора подумала, что его-то какое дело собачье, но назвала.
— А почему они здесь раз в десять меньше? Распродажа сезонная?
Под картинками Нора увидела прайсы, которые, несомненно, понравились бы Марку Антоновичу. Она разозлилась.
— Я не знаю, что это за ахинея, если я сейчас поставлю под Эрмитажными работами такие цифирки, это что, будет означать, что это столько стоит?
Герман посмотрел на нее внимательно:
— То есть, как я понял, вы не в курсе этих продаж. Может, ваша агентка?
Норе страшно не понравилось, как он отозвался о Неклюдовой.
— Я же вам сказала, что некоторые из этих работ проданы уже года два назад, и уж, поверьте, не за эти цены. Зачем это Авдотье?
— Но здесь написано, что я могу их получить в течение месяца.
— Ну, и получайте, тогда зачем со мной заключать контракт и вообще, зачем было меня вызывать! Пока я вижу те работы, которые опубликованы в альбоме. Давайте занесем в компьютер ваших любимых Малевича и Кандинского и поставим им эти цены. Может вам кто-нибудь их и продаст за эти деньги. Что вы от меня хотите-то? Я за такие деньги даже студенткой не работала.
— Ладно, Элеонора, извините. Конечно, это все очень странно. Я свяжусь с этим магазином, но мне нужны гарантии, что такое более не повторится. Это все очень осложняет.
— Как я могу гарантировать то, о чем вообще не имею понятия.
— Хорошо, я не могу рисковать. Давайте так, насколько я понял, кто-то решил вас скомпрометировать, мы потом выясним, кто это, а сейчас для нашего сотрудничества вам придется взять псевдоним и стать американской художницей.
— Мне что, нужно поменять гражданство?
— Необязательно. Вы начнете иначе подписывать работы, а для прессы станете американкой. Разумеется, с Неклюдовой вам придется дела прекратить.
— Господин Михайлов! С Авдотьей я работаю уже лет десять, а вас второй раз вижу, да даже если я откажусь работать с ней — она будет работать со мной. У нее около ста моих работ в коллекции.
— Ну выкупите. В конце концов я вам предлагаю мировую славу и деньги, а вы мне талдычите, что сие никак невозможно. В общем, вот вам два экземпляра контракта. Дома прочитаете и обмозгуете. Решение принимать вам.
Нора вышла на улицу, плохо соображая, что произошло. Она никак не была готова к таким событиям. С другой стороны, а что она, собственно, знала, о мире большого арт-бизнеса, только завистливо сглатывала слюнки, когда какого-нибудь Уорхолла продавали за миллионы. Нужен был ей сейчас советчик, ох, как нужен. Нора открыла путеводитель и нашла православную церковь. Может, бог подскажет.
В этот день Авдотья вышла из репетиционного класса измученная как никогда ранее. Была мысль отказаться от работ в церкви за кормежку, но эта мысль была неправильной, неблагодарной и за оставшийся перед работой час ей захотелось просто где-нибудь праздно посидеть на скамеечке, только чтобы вокруг было красиво и празднично и много счастливых лиц. Каток у Рокфеллер-центра подходил для этого как нельзя лучше. Финансовая проблема перестала существовать. Можно было даже подумать о сувенирах для близких. В одном из антикварных магазинчиков Додо увидела отличное блюдо в стиле модерн, которое, несомненно, понравится Норе. Надо будет еще раз позвонить, спросить как дела. Что-то Додо в последнее время галерея стала часто сниться, то ли соскучилась, то ли неприятности там какие. Нервы, конечно, пошаливали. Иногда ей мерещились в толпе знакомые лица. Она безумно тосковала по Питеру, по уже застывающей Фонтанке, где гиперборейские ночные ветры несут по площадям из камня и льда неведомо откуда взявшиеся сухие листья и громыхающие под сводами арок пустые пластиковые стаканчики, подхватывают отчаянного смельчака, решившего пешком перейти мост через Неву. Она вспомнила этих ночных путников, существ другого, не ее мира, которые не ездят на автомобилях по ночному городу, и не боятся жить с ним один на один, гордые, как фигуры на крыше Эрмитажа. Гордые в своей независимости и праве на город. Она подумала, что как только вернется, то просто пройдет пешком от Лавры до Петропавловки. Часов в шесть утра, когда бандиты уже засыпают, а честные граждане только просыпаются…
Полицейский на великолепном сияющем, как начищенная медь, жеребце был дивно хорош, в белой каске, с золотыми пуговицами ладно сидящего мундира. Это была пара опытных профессиональных фотомоделей. У Додо екнуло сердце. До одури захотелось подойти, дотронуться до жесткого, как железо, плеча лошади, почувствовать этот мягкий сладкий запах конского пота, который она пыталась уловить и в шедеврах парфюма. В сумке было головиновское яблоко, и, похоже, оно было платой за возможность коснуться этого красавца. Полицейский понимающе кивнул, безошибочно разглядев в незнакомой женщине хроническую лошадницу. Жеребца звали Дельтус. Он тепло дышал в ладонь, и Додо привычно позабыла об окружающем мире, пока это великолепие наслаждалось скромным подношением, смачно пуская слюни.
Яблоко кончилось, и кончилась сказка, потому что повернувшись, она увидела Дьякова, так реально, что ощущения миража не возникло. Он был некстати сейчас и не нужен вообще. Додо по удивлению на его лица поняла, что эта встреча случайна, и он просто от нее скрывался ранее. Беги, кролик, беги. В короткой фразе она сказала все, что думала и перестала об этом думать вообще. У нее было много чего другого, более приятного для размышления, чем Феликс Дьяков.
Додо привычно переоделась в подсобке. Она не злилась на Дьякова и, как ни странно, вообще о нем не думала. Он оказался просто фуфлом, который не в состоянии выполнить взятых на себя обязательств, и поэтому скрывался, как последний мудила. Сейчас в церкви она просто отогнала все мысли о нем по одной бытовой причине — она уже успела заметить, что мысли в церкви могут материализоваться, а желать кому-то нехорошее есть грех великий. Чтобы не грешить, она стала вспоминать Нору, которая сейчас куда-то уехала, может, к кому погостить в загородный дом — все же ноябрь в Северной Пальмире чересчур стыл и уныл, до Рождества еще далеко, культурные события проходят под покашливание и шмыгание носом приглашенных, гораздо лучше уехать куда-нибудь в Лисий Нос, к знакомому кинорежиссеру и проводить время в замечательной компании, если не его — он обычно все на съемках, — то его милейшей уютной жены и добрейшей собаки.
Додо, задумавщись, не заметила, как все закончила, и уже машинально очищала от кусочков воска латунный двадцатипятисвечный подсвечник. Ей уже даже нравилась та форма, в которой она выполняла добровольно взятый на себя обет по церковной уборке. Стекло, прикрывавшее иконы, отражало женщину с впалыми по-ван-дейковски щеками, с повязанным по-монашьи платком. Ей это шло, и Додо думала, что, вернувшись домой, она начнет так носить кашемировую шаль с стильной норковой шубой и высокими каблуками. Норке нравится ее «норка». Она улыбнулась каламбуру и снова вспомнила о Норе. Она убирала огарочки свечей, когда какая-то женщина подошла поставить свечу. Додо, не поднимая голову, заметила сильную длиннопалую кисть с перстнем в виде брильянтовых цветов, точно такой она подарила Норке, она уже машинально поднимала глаза, когда мелькнула еще более странная мысль — рука точь-в-точь Тиллих. Она ее знала лучше своей, потому что гипсовая отливка с руки «гения» находилась на почетном месте в галерее.
Они встретились глазами. Они стояли, остолбенело уставясь друг на друга. Потом, на пару часов позже, каждая признается, что приняла другую за галлюцинацию, и никто из них не сможет сказать точно, сколько секунд или минут длилось это оцепенение.
Но каждая из них запомнила то, что выдохнула другая:
«Ни хрена себе», — это была реакция Норы, увидевшей своего агента не разъезжающей в лимузине с обамуреным Дьяковым, а в костюме монашенки.
«Твою мать», — стандартная реакция Додо на все нереальные по теории относительности события, происходящие в этих стенах.
Додо поймала недоуменный взгляд благообразной пожилой прихожанки и, схватив за руку Нору, потащила ее на улицу. Она успела только глотнуть воздуха, как беспомощно опустилась прямо на холодный камень. Дьяков возник рядом, как какая-то нечисть, с сияющим от радости лицом. Додо так, как сотни лет до нее делали ее бабушки и прабабушки, истово перекрестилась «сгинь» и сидела, уцепившись дрожащей рукой за Нору, которая так и стояла с непоставленной свечкой в руке. Если бы среди спешащих мимо оказался фотограф, то он стал бы владельцем потрясающего кадра: женщина в светлых одеждах со свечой держит за руку мятущуюся монашку, как бы удерживая от мирского соблазна, а дьявол в мерзкорожем обличье и элегантнейшем пальто от известного модного дома умильно на нее смотрит, явно соблазняя.
Но фотографа не было, а Авдотья уткнулась лицом в подол своей сверхобъемной юбки и разрыдалась громко, навзрыд. Растерянная Нора опустилась рядом, машинально сунув липковатую свечу себе в карман, а Феликс, как будто имел право, обнял свое сокровище и стал укачивать, как расплакавшегося ребенка:
— Тш-ш-ш. Все хорошо, моя маленькая, все хорошо.
Додо резко высвободилась, и вытирая покрасневший нос подолом юбки, уже беззлобно поинтересовалась:
— Какого хрена тебе от меня надо?
Но Феликс уже не боялся, только что он укачивал, ее как маленькую девочку, и почувствовал свою силу и правоту — он мужчина и этим прав.
— Я тебя искал, мне сказали, что номер, который ты занимала, уже свободен. Я только что вернулся.
Она из-за распухшего носа фыркнула так, как позавидовала бы лошадь. Нора от неожиданности расхохоталась, а вместе с ней Додо и Дьяков. Они бы еще долго смеялись, если бы на пороге храма не возник ангелом возмездия секретарь епископа, которому уже успели сообщить о странных событиях на входе. Увидев такую разномастную компанию, он пересилил свой праведный гнев и кротко поинтересовался, не может ли он чем помочь. Додо смутилась:
— Извините, все очень неожиданно, — и, обратившись к Феликсу и Норе, торопливо бросила, — я сейчас.
Подобрала широченный подол и легко, как лепесток золы, исчезла за массивной дверью.
Нора потянулась в сумку за сигаретами:
— Ничего не понимаю. А ты кто?
— Я Феликс Дьяков.
— Очень приятно. Нора Тиллих. Что здесь происходит?
— Сам не знаю. Я только вчера из Колумбии.
— Ну, и как там?
— Где?
— В Колумбии?
— Погано.
У Норы был жесткий проницательный взгляд, и Феликс почувствовал себя неловко. Выкручиваться всегда нелегко. Он решил изображать неведение до конца:
— Нора, что с ней?
Художница затянулась сигаретой так глубоко, что она затрещала.
— Я ее увидела несколько минут назад, и, скорее, я вас должна попросить объяснить, в чем дело. Она приехала по вашему приглашению.
— А вы здесь живете?
Нора невесело хмыкнула
— Вроде как живу, еще не умерла.
— А вы давно в Нью-Йорке? — Феликс уже просто поддерживал разговор, неизвестно откуда взявшаяся некая Нора совершенно не была ему нужна.
— Несколько дней. Я думала, что меня Додо вызвала, а оказалось какой-то неизвестный поклонник живописи, — последние слова она произнесла сквозь зубы.
Дьяков насторожился – было слишком много случайностей для такого города.
— Может, вы мне расскажите поподробнее?
Нора даже не пыталась скрыть своего недоверия.
— Господин Дьяков! Мне совершенно это все не нравится. В день прилета Додо я получаю приглашение, как я думаю, от нее, после этого не могу дозвониться ни по одному телефону. Меня встречает какое-то обтерханное существо, которое я до этого в глаза не видела. Живу в квартире с наглой белкой. Потом в церкви встречаюсь с обезумевшей Авдотьей, которая при виде вас шарахается, как от сатаны, а оказывается, что все это время вы были в Колумбии. Мы что, на съемках голливудского фильма ужасов? И теперь я вам должна что-то подробно рассказывать? Сейчас выйдет Авдотья, и моя мечта завтра увидеть этот город с высоты первого рейса в Питер.
Она выпалила это между двумя затяжками сигаретой, и Феликс снова услышал треск быстро сгорающего табака. Он успел уже прийти в себя. Нельзя было подчиняться чужой воле, хотя от мысли, что сейчас ему придется встретиться с Авдотьей, подкашивались колени.
— Госпожа Тиллих, — он делал колоссальные усилия, чтобы его голос был спокоен и негромок, — сейчас мы дождемся госпожу Неклюдову, потом найдем ближайший ресторанчик и выясним все недоразумения.
Додо не заставила себя долго ждать. При ее виде у Феликса заныло сердце, это была не та самоуверенная тигрица, которую он впервые встретил в клубе, по ступеням спускалось съежившаяся, усталая, испуганная женщина, которая вздрагивала даже от шороха проносимого ветром пластикового стаканчика. «Тебя любить, обнять и плакать над тобой» — слова известного романса, слышимого в детстве по радио, вспомнились ему впервые в жизни. Он почувствовал себя хозяином положения.
— Значит так, барышни, сейчас самое главное найти место, где делают хороший салат с креветками, а потом все станет на свои места, — его отец научил Феликса самому главному правилу в его жизни «сначала женщину накорми».
Феликс очень любил кормить, особенно кошек с ладошки.
Рыбный ресторанчик оказался недалеко. Но перед этим Феликс попросил всех зайти с ним в аптеку (он боялся просить их подождать на улице — вдруг уйдут), купил упаковку валерьянки и предложил спутницам.
— Еще никому это не вредило.
Додо и Нора опасливо переглянулись. Он рассмеялся и демонстративно заглотал сразу несколько штук. Они последовали его примеру, взяв по парочке. Дело шло на лад — женщины потихоньку стали признавать в нем главу.
Но дальше этого не продвинулось.
Нора с аппетитом поглощала ассорти из запеченной рыбы и авокадо, Феликс обеспокоено поглядывая в сторону Додо, механически жевал любимую им мешанину из овощей и креветок, а она лениво ковыряла фаршированных кальмаров — есть не хотелось совсем, от переутомления и стресса подташнивало.
— Норка, на! — она подвинула к ней свою нетронутую тарелку, — Извините, — она уже обращалась к Феликсу, — не могу.
— Может, выпьешь что-нибудь?
Додо вяло помотала головой — она чувствовала, что у нее уже совсем нет сил.
Никто не начинал разговор, хотя вопросов накопилось много: Феликс от страха все испортить, Додо от усталости, а Нора из осторожности.
— Барышни, давайте сделаем так! — он все же решился сдвинуть отношения с мертвой точки, — Бог помог нам всем найтись, поэтому мы сейчас не будем разбегаться, а поедем ко мне. Квартира у меня достаточно просторная. Мы все отдохнем, вы пошепчетесь, а потом вынесете вердикт такому поганцу, как ваш покорный слуга. Обязуюсь всех обеспечить лучшей в районе пиццей, банными халатами и хорошим французским коньяком. Я, честное слово, просто боюсь вас отпускать, пока сам не разберусь, что за странные дела творятся.
Додо сидела, уставясь в одну точка, как не слыша. Нора несколько раз перевела взгляд с нее на Феликса.
— Вы знаете, похоже, что лучше вашего предложения сейчас трудно что-либо придумать.
Пробуждение было тяжелым. Додо открыла глаза, с трудом понимая, где она находится, и подумала, что это самый тяжелый день в ее жизни. Спальня была ей незнакома. Ей было не просто плохо, ей было хуже некуда. Но рядом на широкой кровати спала Нора, которой еще не удалось ощутить всю прелесть похмельного синдрома, и это уже было что-то положительное. Додо еле успела добраться до ванной комнаты. Желудок выворачивало, а голова, казалось, сейчас лопнет. Додо растянулась на полу и прижалась виском к холодному фаянсу унитаза.
Коньяком дело не кончилось. Потом в дело пошло американское виски. Потом они курили сигару мира. На нее плохо действовала любая доза алкоголя, а тут она, похоже, напилась на всю оставшуюся жизнь. Желудок выворачивался и черепушка раскалывалась от боли. Она глотнула воды, и ее опять стошнило. В дверь робко постучали. Авдотья неожиданно бодрым голосом скомандовала:
— Войдите.
На это ушли последние силы, и она опять судорожно обняла унитаз, не в силах справиться с отравленным организмом. Потом почувствовала, как ее приподнимают и сажают в плетеное кресло. Феликс с опухшим лицом, всклокоченными волосами, в полосатой пижаме явился ей в роли доброго самаритянина. Он намочил полотенчико и осторожненько, как ребенку, измазавшемуся в кашке, стал протирать лицо. Додо бессильно прижалась головой к его большому, как подушка, теплому животу — пробирал озноб, и она заметно вздрагивала. Феликс стянул с теплой сушилки большое полотенце и заботливо укутал.
— Авдотья.
— М-м, — у нее не было сил говорить.
— Ты, глазки закрой, а то… мне очень надо.
Она послушно закрыла глаза, но от этого мутило еще сильнее, и она еле дождалась шума спускаемой воды. Феликс быстро почистил зубы, плеснул в лицо водой и снова вернулся к ней.
— Ну, что, глупенькая, я же тебе вчера пытался таблетку дать, а ты отказалась.
Додо не помнила ни таблетки, ни как она легла спать. Помнила только, что они приехали к нему домой и устроили вечеринку в халатах, которыми снабдил хозяин. Дальше сигары память не работала. Она так и была в темно-синем халате, значит, в нем и легла спать.
— Феликс, — ее голос мог разжалобить и стальную ограду, — мне плохо.
— Ничего, маленькая, сейчас будет получше.
Он вышел и вернулся со стаканом чего-то пузырящегося. Додо послушно выпила.
Он помог ей подняться и отвел в спальню. Нора похрапывала, явно не измученная проблемами организма.
— А она пила таблетку?
Феликс засмеялся:
— Нет, ее организм отреагировал еще до сна нежностями с сантехникой. Теперь она проснется, как младенец, только сушняк будет мучить. А ты подремли, тебе сейчас хорошо спаться будет, да и я посплю еще немного.
Додо не знала, сколько проспала. Проснувшись, она почувствовала такой знакомый запах кофе и сигарет — Норкино сочетание. Она встала с неверием в то, что ей лучше. Но лучше и в самом деле было. Она побрела на кухню. За столом в позе «Любительницы абсента» с чашкой кофе и стаканом минералки маялась Нора.
— Ну, что проснулась, б… — она обозвала Авдотью не только непечатно, но еще с преувеличительным суффиксом.
Додо опешила.
— Ты что, не проспалась?
— Ты, что, Эммануэль хренова, ничего не помнишь?
Авдотья уже с испугом посмотрела на свою подругу:
— Не томи, излагай.
— Ты тут так в красках нам описала своего Хорхе, что нас разве что кондрашка обоих не хватила: меня от зависти, а твоего Дьякова от ревности.
Додо взяла Норину чашку и отхлебнула приторно-сладкого кофе:
— Правда, что ли? А Дьякову-то с какого переживать?
— Про ваши отношения я ничего не знаю, но он тут так желваками двигал, что я думала, или тебя придушит, или свои зубы в порошок сотрет.
— Ой, беда, просто беда. Ему-то что? Вроде как не замечен был в страстях нежных, да и мне как-то в другую сторону смотрится. Этого только сейчас не хватало. Господи, домой-то как хочется! Норочка, давай отсюда свалим быстренько! Мне сейчас только Феликса не хватает до полного комплекта неприятностей.
Нора закурила еще одну сигарету:
— Нет, дорогая, пока он не проснется, мы отсюда не уйдем. Мне он понравился.
Привставшая было со стула Додо покорно села обратно. Хотелось провалиться сквозь пол. Она огляделась, чтобы что-то сказать. Кухня была просторная, в колониальном стиле. На верхних открытых полках выстроилась коллекция всевозможных турок для кофе. Но рядом с плитой расположился мощный никелированный агрегат для варки эспрессо.
— Норка, смотри! Он живопись, — она сделал ударение на последнем слоге, — даже на кухне держит.
Нора повернулась и глянула на небольшую потемневшую, очевидно антикварную, картинку в помпезной золоченой рамке.
— Небось, втюхали ему какое-нибудь барахло за бешеные деньги.
Додо, чтобы скрыть замешательство от своих интимных откровений, поднялась, подошла поближе и сняла картинку со стены. Это было масло на старом ветховатом холсте с потеками — толстомясая лошадь, вставшая на дыбы, небрежно наброшенная широкой кистью, похоже, что этюд к какой-то большой работе. Всадник был в крестьянской шляпе и коротких штанах. Кое-где по краям шероховатились осыпи, но в целом она была в приличном состоянии.
— Смотри, Норка, тут оказывается Констебля любят, — она вспомнила, что видела нечто подобное в Лондонской национальной галерее. Английская живопись вообще была ее коньком, — странная картинка для копии.
Нора, не выпуская сигарету изо рта, протянула руку и взяла работу. Повертела, потом резко затушила сигарету. Подошла с картиной к окну и стала внимательно ее разглядывать.
— Ты, знаешь, это не похоже на копию, холст однозначно престаренький.
— А ты откуда знаешь?
— Я одно время в реставрационных мастерских Пушкинского музея подвизалась. За такой холстик поддельщики немалые бы деньги выложили. Ему лет двести точно будет, здесь диагональное плетение и причем преравнехонькое. Это когда еще чуть ли не вручную ткали. А почему ты решила, что Констебль?
— Так, это его знаменитая лошадь, берущая барьер. Классика.
— Авдотья, — Норин голос звучал необычно, — это не копия. Я не то что зуб, я всю челюсть дам…
Их разговор прервал Дьяков, появившийся на кухне уже в клетчатой рубашке и джинсах на широких ярких подтяжках. Он был похож на Карлсона — совсем неопасный.
— Кофе здесь наливают?
— Феликс, откуда у тебя эта работа? — Додо чувствовала, что во рту у нее пересохло уже не по причине перепития.
— Нравится? Забирай!
— Откуда она у тебя? — вопрос повторила Нора.
— В Танжере купил на барахолке вместе с медной туркой.
— Феликс, — Додо это пропела на одной ноте, — ты хочешь подарить мне работу Констебля?
— Хочу, если тебе нравится мазня, какого-то там полицейского.
Подруги переглянулись. Феликс даже не знал, кто такой Констебль.
— Правда, какой ты милый!
Додо подошла и поцеловала уже бритую щеку Дьякова.
— А больше ничего еще не хочешь подарить?
Феликс растерянно ее приобнял:
— Ну, если тебе еще что-нибудь нравится, бери!
Нора еще раз переспросила:
— Ты ей, вправду, даришь?
— Господи, да конечно! Или, если хотите, меняю на чашку кофе.
Авдотья не выдержала:
— Милый гостеприимный Дьяков, вполне возможно, что ты мне сейчас подарил несколько миллионов фунтов.
— Очень рад за тебя! Еще раз поцелуешь?
Тут уже растерялась и Нора. Она молча сделала эспрессо и подала Феликсу. Додо недоверчиво вертела в руках полотно.
— Слушай Дьяков, мы, конечно, можем ошибаться, но эта мазня, как ты выразился «какого-то полицейского» может стоить очень больших денег.
Феликс отставил чашку.
— Сударыни, всякое бывает, но то, что мне всучили на рынке в Танжере, стоило пятнадцать долларов вместе с туркой. А рамка обошлась раза в три дороже. Если вы из этого сделаете больше, то турку могу тоже приложить. Куда вас сегодня отвести? Выбирайте ресторан.
Додо пошла искать свою сумку, где была визитка Игоко.
— Ресторан Метрополитен-музея.
Нора вышла из кухни, вернулась со свечкой, которую забыла поставить в церкви, и хрустальным подсвечником из гостиной. Она зажгла тоненькую восковую свечу, села уставилась на нее и стала что-то шептать.
Дьяков и Неклюдова вышли из кухни на цыпочках:
— Чего это она? — у Феликса уже разболелась голова от этого винегрета событий.
Додо пожала плечами:
— Просто с Богом разговаривает?
— Зачем?
Авдотья посмотрела на него так недоуменно, что тот опешил:
— Захотела поговорить.
— И ты так можешь? — бедному Феликсу уже показалось, что он имеет дело с настоящими ведьмами.
Авдотья посмотрела на него уже обеспокоено.
— Слушай, а зачем, по-твоему, люди в церковь ходят?
— Не знаю. Просить чего-нибудь.
Ее даже передернуло:
— Ну, что ты за ерунду городишь! Люди и благодарят, и советуются. А ты что, только просишь?
Феликс вспомнил свой визит в Боготу и почувствовал, что малиновеет.
— Хуже, я торгуюсь.
Игоко, выслушав по телефону версию Додо о неизвестной работе Констебля на кухне Дьякова, позволил себе расхохотаться, но что-то в голосе Додо его убедило:
— Ладно, эксперты, приезжайте завтра в музей, познакомлю вас со специалистом по западноевропейской живописи. Оформите на экспертизу и успокоитесь, по крайней мере. А Ключаря мы пару работ, скорее всего, купим — это для музея деньги небольшие.
Додо посмотрела на часы, хорошо, что было воскресенье и у Головина выходной, но пора было ехать убираться в церкви, и ресторан отменялся. Нора тоже засобиралась в Квинск — там стояли начатые картины. Феликс расстроился. Он понимал, что больше такой совместной вечеринки может и не быть, да и он им был не нужен. Сегодня вечером Авдотья поедет ночевать к Норе, где ему делать нечего, и так будет до отъезда. Ему оставалось только караулить ее на ступенях церкви.
— Девоньки, ну, может хотя бы вечером поужинаем вместе! — в его голосе был скулеж, как у собаки, которую хозяева оставляют перед отъездом. По тому, как напряглась Додо, он уже понял, что ничего не будет. Он ей не нужен. Уже был Хорхе по его же идиота вине, а Авдотья не из тех, кто спит со всеми подряд…
Норе стало нестерпимо жаль Дьякова. Он ей нравился, и отчуждение Додо было непонятно. Мужик просто из кожи лез, чтобы им было комфортно. Она подошла к хозяину квартиры и погладила по рукаву рубашки, как обиженного ребенка:
— Феликс, дорогой! Мы никуда не денемся, нам же завтра всем вместе в музей идти. А ты картинку подвезешь — не таскать же ее с собой. Мы и так злоупотребляем твоим гостеприимством.
Додо молчала. Тут до Дьякова наконец дошло, что он с ней еще не рассчитался, а она не из тех, кто будет об этом напоминать.
— Авдотья, сегодня воскресенье, банки закрыты. Давай доедем до какого-нибудь банкомата, там можно сразу снять немного, но я начну рассчитываться. Тебе больше не надо работать в церкви и заниматься с толстыми певицами.
Она ответила не сразу:
— Помогать в уборке – это уже мой долг, а как я брошу Розу? Тут дело не в деньгах, хотя, если бы не они, кто знает, что вообще со мной было бы. Я очень устала, ребята, но здесь живу жизнью, которая не имеет к питерской никакого отношения. Это как в бане, когда все равны. Испытание на прочность. И надо завершить все достойно, а не сдристывать при виде первой же полной кормушки. Спасибо, Феликс, но пока такой острой необходимости нет, — она потянулась за сумочкой, чтобы уйти.
Нора смотрела на нее с выражением «перестань кобениться, дура».
— Но если бы ты согласился нас подвезти, то было бы очень кстати, — она сказала это только в угоду Норе.
Феликс обрадовался.
- Конечно, конечно. И Нору отвезу. И если хочешь, заберу тебя после работы и отвезу в Квинс.
Художница решила взять вожжи в свои руки:
— Отлично. Феликс, лапушка, отсыпь мне своего кофейку, а то, дома у меня одни помои имени Марка Антоновича.
Феликс вернулся с солидным мешком зерен, кофемолкой и телефонным аппаратом, ранее стоявшим на кухне.
— Если Нора не возражает, то я поработаю связистом. Мне не очень понравилась история с односторонним телефоном.
Додо реагировала на происходящее, как будто ей все страшно надоело. Но Феликс и Нора никак не хотели понять, что ей просто плохо с перепою, и самое лучшее, было бы просто перестать ее замечать.
Альбина с наслаждением перечитывала статью, которая назвалась «Дорогая Нора Тиллих». Все сошлось как в пасьянсе, вот фотографии из альбома, а вот снимки этих же картин у уличного торговца. Статья была такая, что и не подкопаешься — забота об уровне цен на картины и их художественном уровне, ибо они пишутся явно на потребу публике. Гвоздь в крышку гроба славы ее соперницы.
Виргис был взбешен. Газета со статьей попала к нему в руки даже без помощи Альбины. Не зря говорят, что хорошая слава лежит, а дурная бежит.
Она лежала под крышкой солярия и слышала, как он пытается звонить в галерею к Неклюдовой. Это было замечательно — его психоз. Альбина думала, что она себя сейчас чувствует, как мудрая змея на весеннем солнцепеке. Все было рассчитано:
Неклюдова и Тиллих в Америке, когда вернутся, уже и оправдываться будет поздно.
А еще — будет второй залп. В этом помогли друзья — компьютерщики, отсканировавшие альбом и выславшие изображения с ее картин в какой-то Интернет-магазин со штатовским доменом, с ценами, которые были во много раз ниже неклюдовских. Альбина ничем не рисковала — если бы кому в голову пришло их купить, то всегда можно было или отказаться от сделки, или найти студента художественного отделения, намалюющего очень похожее. Еще и денег можно заработать. Ее просветили, что судиться по авторским правам — дело муторное, и никому не нужное, особенно сейчас, когда еще не прошел шок после дефолта.
Альбина вылезла из саркофага солярия. Она тщательно втирала в кожу увлажняющий крем и думала, чтобы ей такое надеть на вечер, когда ее обожаемый будет мрачнее тучи, а она нежна и внимательна. Нужно было продумать ужин. Виргис любил судака. Альбина терпеть не могла мотаться по рынкам, но сегодня игра стоила свеч. На улице валил мокрый снег. Конечно, тащиться по такой погоде никуда не хотелось, и она немного тянула время, тщательно накладывая макияж, в ожидании, что распогодится. Небо стало проясняться, и улицы зазолотились тем особенно приятным зимним солнцем, которое всегда улучшает настроение. У Альбины оно было и так на высшей точке. Она уже была в прихожей на выходе обутая и в шубке, когда щелкнул замок и на пороге появился Виргис.
— Милый, ты что-то забыл? Наверное, телефон… — дальше продолжить не смогла. Сердце упало куда-то в коленки, и от приступа дурноты ей пришлось ухватиться за стенку — он был не один, за ним стоял тот самый копиист, бледный, как будто ему сейчас должны были объявить смертный приговор.
Виргис даже не предложил ему войти.
— Эта?
Копиист только кивнул. «Эта» стояла, судорожно цепляясь за стенку, и безуспешно пыталась совладать с ситуацией.
— Виргис, кто это?
Он не ответил, а развернувшись к несчастному копиисту бросил:
— Свободен, — и захлопнул перед его носом дверь.
Альбина его никогда таким не видела. Виргис хотел ее ударить и еле сдерживался. Наконец, он схватил ее за плечи и втолкнул в комнату так, что она, не удержавшись на шпильках, упала.
Альбина от страха и обиды разрыдалась:
— Что я тебе сделала?
— Зачем ты это сделала?
— Что?
— Заказала ему копии с Норы.
Альбина даже в этой ситуации отреагировала, что он назвал ее по имени. Она сразу перестала рыдать — гнев вытеснил все, и нужно было продолжать игру:
— Я хотела тебе сделать приятное. Тебе же так нравятся ее картины, но они очень дорогие, а копии дешевле.
Виргис смотрел на нее, взвешивая, как показалось Альбине, в какой мере она большая дура: в той, что сказала, если это правда, или в той, что было правдой на его взгляд.
Альбина продолжала:
— Я съездила в галерею и поняла, что сейчас это просто не по деньгам, вот и решила тебя так порадовать.
— А статья?
— Какая статья?
Он кинул ей в лицо газету, открытую на странице опуса Репейникова. Она стала ее читать, как в первый раз видя.
— Ну и что? Я то причем?
И тут она поняла, что проиграла. Его голос был спокоен и брезглив.
— А в том, дорогая моя, что когда ты разговаривала с этой гнилозубой тварью, который написал эту статью...
— Я ни с кем не разговаривала…
Он пренебрежительно отмахнулся.
— Хотя бы не ври. У них телефоны с номероопределителями, это во-первых, а во-вторых, он мне сам дал мне номер моего, — он подчеркнул это слово, — телефона, с которого его информировали о том, что Тиллих «вышла на панель», и рассказал про милую даму, которая пригласила его в кафе.
Альбина поняла, что отпираться бесполезно.
— У тебя с ней роман?
Это была ошибка, которую она сделала сгоряча, непоправимая ошибка, нельзя было так ставить вопрос.
Виргис помолчал, а потом очень внятно ответил:
— А почему я тебе об этом должен отчитываться? Ты мне не жена.
Альбина снова разрыдалась, уже понимая, что дамоклов меч упал.
— Виргис, как ты можешь?
— Как я могу? Мне кажется, я тебе достаточно плачу за твои услуги, чтобы рассчитывать на то, что у тебя не будет желания совать нос, куда не следует.
— И что же мне делать?
Он прошел в свой кабинет, вернулся с несколькими пачками стодолларовых купюр:
— Вот, и чтобы к вечеру твоего духу здесь не было. И не дай бог, начнешь еще вредить — останешься без машины.
Альбина даже не могла подняться — к такому повороту событий она была не готова.
Виргису стало ее жаль — несколько прожитых, достаточно счастливых лет так просто не рвутся. Он поднял женщину с пола и посадил на диван:
— Альбина, я не собирался с тобой расставаться. Я, признаюсь, очень люблю и уважаю Нору Тиллих , но мы живем в разных мирах и времени. Я тебе верил как никому, а ты за моей спиной такое устроила. Я тебе просто больше не верю. Я же бизнесмен, а вдруг ты мне еще захочешь за что-нибудь отомстить… Мне теперь с пистолетом под подушкой спать?
— Виргис, прости , я так тебя люблю, — Альбина играла по старинной женской стратегии «люблю… дура… прости».
Похоже, что ему она тоже была знакома, он недовольно поморщился:
— Альбина, ты была, скажем так, главным заинтересованным лицом моего развода с женой. Я не говорю, что об этом жалею, но с сыновьями с тех пор мне очень сложно разговаривать. Она не хотела покидать Вильнюс, у нее было свое дело, и не собиралась меня ни в чем стеснять. Так случилось, и что с делано, то сделано, и, кстати, ты в те дни достаточно четко высказала свое негативное отношение к зависимости мужчины от официального брака. Ты прелестная женщина, создавшая мне комфорт, но, прости, в роли своей супруги, я тебя никогда не видел. Мы встретились в уже достаточно зрелом возрасте, чтобы кое в чем разбираться. Когда мы познакомились, ты пыталась создавать свое дело. Сейчас ты просто домохозяйка, панически боящаяся, что я перестану тебя финансировать, и, вероятно, именно поэтому, с маниакальными действиями. Ты даже не подумала, что топишь не только Нору, ты сделала из тех, кто купил ее работы у Неклюдовой, посмешище, да и Неклюдовой досталось неизвестно за что. Я считаю, что дальнейшая наша жизнь невозможна.
— Если бы ты мне не врал, то ничего бы не было.
— Я тебе не врал. Это ты боялась спросить. И то, как ты всех стала уничтожать, извини, не делает тебе чести, и у меня нет желания продолжать наши отношения. Поверь, мне тоже очень тяжело, но зачем жить с женщиной, с которой не только не хочешь делить постель, но и квартиру. Лгала ты, и в твоей верности я тоже не уверен…
— Негодяй, — вот это уже было несправедливо. Розовый корсет и задержки из фитнес-центров аукнулись ей совсем некстати. Но в чем оправдываться, если нет конкретных обвинений? «Он не уверен» …и все. Сила была на его стороне.
— Куда же мне ехать?
— Куда угодно, я тебе дал достаточно денег, чтобы жить в самой дорогой гостинице, пока твоя квартира не освободится и ты не устроишься на работу. И, пожалуйста, учти, что уже завтра я перекодирую сигнализацию.
Он встал, и она услышала, как закрылась входная дверь. Это было ужасно, он разговаривал, даже не сняв пальто, а она так и оставалась в шубе. Как чужие люди на улице.
«Жить в гостинице»… А почему бы и нет? И, конечно, в самой дорогой, там народ перспективный для одинокой женщины. Она встала и открыла шкаф — в доме не было достаточного количества чемоданов, чтобы все забрать. Ничего, это повод еще раз повидаться. Но теперь, милок, ты у меня попляшешь. Она прикинула, что ей нужно будет обязательно: самое лучшее белье и достаточно строгая одежда. В голове потихоньку вызревал план.
Феликс отвез Авдотью в церковь, по дороге через банкомат снял деньги, которые днем ранее казались бы ей избавлением от всех проблем, а сейчас, находясь в портмоне, почему-то не давали никакого облегчения — подташнивало, болела голова, во рту противно сушило. Фелик повез Нору в Квинс, пообещав заехать за Додо через пару часов. Она переоделась и начала уже привычно заниматься уборкой, но слабость была такова, что от любого наклона темнело в глазах, наконец, она бессильно опустилась на пол и закрыла глаза. Она почувствовала, что к ней кто-то подошел и положил руку на лоб. Рука была прохладная, и Авдотью зазнобило.
— Э, дорогуша, да ты вся горишь! — отец Серафим наклонился, помог ей подняться и подвел к ближайшему стулу.
Ее колотило так, что зубы выбивали дробь, и она ничего не могла сказать. Он ее ненадолго оставил, а вернулся уже с матушкой Зосимой, которая принесла стакан с горячим шипящим напитком. Додо послушно выпила, ей показалось, что это было что-то с аспирином.
— Матушка, пусть Авдотья более не занимается уборкой, а трапезничает, когда ей нужно.
Авдотья благодарно покачала головой.
— Спасибо, батюшка, но у меня уже есть деньги.
— Помню я тебя, как ты на последний рубль такси брала. Не выкаблучивайся. Может, тебе в гостевой комнате пожить, пока в себя не придешь, а матушки за тобой поухаживают.
Додо очень хотелось прилечь, и она уже была готова согласиться, но появился Дьяков, который, увидев бессильно сидящую Додо и мини-консилиум рядом, с топотом пробежал расстояние от двери, и, не обращая внимание на ее окружение, не поздоровавшись, невежливо толкнув батюшку, бросился к ней:
— Что с тобой?
Матушка Зосима недовольно поджала губы на такое нестепенное поведение уже солидного возраста мужчины, а отец Серафим не удержался от реплики:
— А это что за Финист Ясный Сокол прилетел?
Лекарство начало действовать, и Додо рассмеялась:
— Это Феликс Дьяков, знакомьтесь! Отец Серафим и матушка Зосима.
Феликс смутился:
— Извините, ради Бога, я думал, ей плохо.
— Правильно думал, — наставительно сказал батюшка, — до чего женщину довел. Теперь грехи замаливай, — он уже понял, что приехал нянька ответственная, и за Авдотью можно не волноваться. — Ей теперь в постель под три одеяла нужно и отсыпаться. Супчики есть кому варить?
— Я из ресторана привезу, — Феликс не расслышал иронию в словах отца Серафима.
— Не волнуйся, Сашенька, здесь уже есть кому. — Нора моя тоже здесь, — от температуры в голове все-таки было мутновато.
— Серафим я ныне, Авдотья, ну, ладно, выздоравливай! А ты мне за нее головой ответишь, — последнее отец произнес, обращаясь к Дьякову, и безо всякой шутливости.
Дьяков закивал с такой частотой, будто голова качалась на пружинке. А Серафим и матушка Зосима переглянулись и прикусили губы, чтобы не улыбнуться. Феликс не сводил глаз с Додо, пытался ей согреть холодные руки и всем было видно, что он одурел от любви, как мартовский заяц.
— Глядишь, еще и поженятся, — пророчески вздохнула матушка, когда они с батюшкой отошли на приличное расстояние.
Тетеревин представил, как он их венчает, — тоненькая Додо в белом платье, ей по ухо раскрасневшийся от волнения толстенький жених в смокинге и хохотнул:
— Каких чудес не бывает!
— Любит он ее и… — Зосима вздохнула, — жалеет. Это теперь редко встретишь.
Додо переоделась с трудом, и по дороге в Квинс уснула в машине. Проснулась уже у Нориного дома, Дьяков ее не будил, терпеливо ожидая, когда она откроет глаза, не выключая двигателя, чтобы в машине не стало холодно.
Ей было получше, но как только он, поддерживая ее под руку, завел в Норину квартиру, она без сил, не раздеваясь, опустилась на диван.
Феликс настаивал, чтобы пригласить врача, Додо отказывалась. Художница не вмешивалась, а когда они сделали паузу в препирательствах, отправила Дьякова в продуктовый магазин и аптеку со списком необходимого. Потом закутала подругу в плед и сделала незамысловатый крепкий грог из найденного в шкафу чая, «Московской» и того, что Марк Антонович выдал за мед. К возвращению нагруженного Феликса разрумянившаяся и согретая Додо возбужденно несла всякую чушь, и он почувствовал странную смесь радости, что ей лучше, и ревности, так как это было не его, а Нориных рук дело.
Разумеется, он забыл купить лук и лимоны. Когда он вновь вернулся, Авдотья снова спала, а на столе дымились наиаппетитнейшим паром вареная картошка и жареные лососевые стейки. Больную будить не стали, тихонько перекусили, и Феликс откланялся. Они собирались рано утром встретиться, чтобы отвезти кухонного найденыша в золоченой раме в музей.
События этих двух дней заставили Дьякова отвлечься от финансовых проблем, которые неотвратимо подбирались к нему все ближе с каждым днем. Уже по дороге домой он почувствовал себя таким несчастным, как никогда в жизни — в его жизни возникла женщина, нужная как воздух, а он не имел возможности даже выполнить взятые на себя обязательства перед ней. Он ей и так был не нужен, а выступив роли болтуна, после всего, что ей пришлось пережить по его вине, ему однозначно не на что было надеяться. Сейчас он был готов на все, чтобы раздобыть хотя бы какие-нибудь деньги.
В квартире на автоответчике его ждало уведомление, что его ждут в полицейском участке. Автоугонщика задержали и «мустанг» найден. От этого извещения Феликс сделал то, что не делал никогда ранее: перекрестился и подумал, что завтра поедет в церковь к отцу Серафиму и сделает пожертвование. Он мог бы и через банк это сделать, но ему захотелось лично встретиться с епископом. Серафим, похоже, имел влияние на Авдотью, а, значит, ему нужно было понравиться. Завтра же к нему собирались приехать представители колумбийского «Урожая». Феликс стал суеверен, происходящее было из мистической области — совпала невероятная встреча с Авдотьей, ее смиренная работа в православной церкви, бескорыстное к ней отношение Серафима, возвращение после этого «мустанга»… Феликс никогда не относился к уповающим на помощь высших сил, а к бизнесменам, ставящим свечку перед очередной сделкой, испытывал даже отвращение. Бизнес для него был игрой, и просить помощи у Творца для того, чтобы он помог именно ему, а не его конкуренту, заработать денег — моральной деградацией. Это было с детства, когда он подхватил сильнейшее воспаление легких и чудом выкарабкался, а потом узнал, что его тетка, любившая, может, даже больше матери, неделю отстаивала все службы на коленях. Феликс не стал верующим человеком, и в церкви взрослым был считанные разы, но бога по пустякам не беспокоил, считая, что ему уже выдали порцию чуда, а больше просить не надо — останешься у разбитого корыта. Сейчас ему показалось, что это был знак свыше не связываться с этими «ангелами». Он потер виски руками — голова была тяжелая и по всем признакам должна была разболеться не на шутку, и решил, что это не знак свыше, а наконец-то у него просто нормально заработали мозги.
Авдотья спала недолго после ухода Феликса, и благодаря заботам Норы еда остыть не успела. Она проснулась, чувствуя себя почти здоровой. Лососевые стейки вернули ее в нормальное состояние.
Нора радовалась, глядя на ее аппетит.
— Ну, что, подруга оклемалась?
Авдотья блаженно развалилась на диване:
— Жизнь начинает удаваться. Где мы, там и галерея!
Нарисованный Нестор Петрович смотрел на Додо с мольберта, а оригинал дрых на полке прихожей среди шарфов и шапок тещи Марка Антоновича.
— Значит, вот за это ты имеешь возможность улететь хоть завтра. Хорошая работа, жалко, конечно, что дешево, но ее все равно просто так не вывезти, если не ошибаюсь, законы на вывоз произведений искусства везде одинаковы. Может, меня дождешься? Вместе бы и улетели.
Нора была в раздумье, неподписанный контракт и убедительная просьба Михайлова никого в их дела не посвящать делали общение подруг слишком сложным. Нора понимала, что не имеет права скрыть эту ситуацию от Додо, но и боялась нарушить договоренность с Германом.
— Норка, колись, — Додо не первый день ее знала, и могла определить настроение художницы по таким деталям, которые бы не разглядел и опытный физиономист. Сейчас Нора механически покусывала губу — это означало, что ей что-то не нравится.
Неклюдова решила ей помочь:
— Ты сейчас думаешь о Германе или Феликсе?
Нора поняла, что ее агент своего добьется. Так было всегда. Она достала контракт и протянула его Додо.
Та читала его долго, потом перечитала так же долго еще раз.
— Нора, — ее голос звучал, как будто она задыхалась, — ты что, совсем оборзела? Тебе же его никогда не выполнить!
— Почему? — естественно, от своего агента одобрения она и не ожидала. Она и Михайлов сейчас были по разную сторону баррикад имени Элеоноры Тиллих.
— Да ты прочти: картины выполняются по утвержденному сюжету, композиции и колористике и технике исполнения. Он имеет право диктовать тебе все, кроме плотности холста. Это же не парочка полотен. Это триста штук! И при этом ты не смеешь работать ни с кем более. И к тому же обязана подписывать сделанные не тобой копии. Это же рабство чистейшей воды до конца жизни.
— Ну, подпишу, а там посмотрим. В конце концов, всегда могу послать его подальше.
Авдотья смотрела на нее с отвисшей челюстью.
— Солнышко, у тебя, когда приземлялась в аэропорту, посадка была мягкая?
— Да, вроде, нормально все!
—Так где же тебе так головку стряхнуло, что мозги перемешались? Это тебе не договор на выставку в музее-усадьбе Тверской области. Эти люди не в солдатиков играют. Он же на тебя делает ставку и собирается вкладывать деньги. А ты его на полпути бросишь?
Нора утвердительно тряхнула головой:
— Разумеется, если будет зарываться!
— Ох, бог ты мой, «будет зарываться»! Да он тебя, идиотку, зароет так, что Интерпол не найдет.
— Зачем?
— Да, чтоб другим неповадно было. Откуда, по-твоему, все появилось в Интернете, когда в России еще и слово-то это мало кто знал? Он же тебя на пушку взял. Ты будешь выступать от другой страны и под другой подписью. Этим он страхуется, что никто не всплывет на аукционах с твоими картинами. Будут знать другую Тиллих, и покупать по установленным им ценам. Триста работ — это неперевариваемая масса для такого аукциона. В год, по приличным ценам, может продаваться не более пяти работ, чтобы удержать ценовую планку. Он не сможет окупить расходы на тебя несколько лет. С оплатой явная липа. Но он со своей стороны подстраховался по всем параметрам, и у бройлера на птицефабрике больше шансов умереть своей смертью, чем у тебя.
Авдотья совершила очередную ошибку, переоценив противника, и приписав стечению обстоятельств с кознями Альбины хитроумный план Михайлова. Она не знала, что сайт уже не работал, поскольку бывшая подруга Виргиса не оплатила его обслуживания, и вся эта интрига давно лопнуло мыльным пузырем. Как странно, что иногда вовремя узнанная информация так много может значить в жизни.
И если бы Альбине не пришло в голову делать пакости жизнь этих двух женщин сложилась бы совершенно иначе. А может, все в неправедности, как Альбина, превращаются в тот жетончик, который поможет другим открыть турникет для того, в чем им так мешали. Самое странное, что ни Нора, ни Додо так никогда и не узнают о неудавшемся модельере. Узнай об этом, Альбина бы огорчилась еще больше.
— Послушай, Додо! Хорошо, я сейчас рву контракт, лечу домой и продолжаю жить, как жила? Да я ни себе, ни тебе не прощу того, что упущу этот шанс. Может все совсем не так. Ведь живут и здравствуют всемирно известные художники на собственных виллах на теплых морях. Он в состоянии платить. И я могу заработать больше за год, чем в Европе за десять лет.
Авдотья заметалась, как ужаленная рысь.
— Нора, меня пугает эта сумма. Это ловушка. Не бывает таких контрактов в реальном мире. Понимаешь, если бы вы просто подписывали долгосрочные обязательства с массой деталей, которые должен выполнить он, — это другое дело, а так с его стороны одна огульная морковка с шестью нулями, а с твоей стороны вся жизнь.
Авдотья говорила то, что Нора и сама знала, но нужно было найти выход.
— Додо, давай на моем месте будешь ты, вот ты и реши, как лучше, — Нора, как всегда в таких случаях, сыграла отступление.
Метавшаяся по комнате Додо вдруг резко остановилась, как будто наткнулась на что-то невидимое.
— На твоем месте? Отлично! Давай сюда эту филькину грамоту.
Нора покорно протянула, ожидая увидеть его разорванным. Перед тем как давать Додо экземпляр, она подстраховалась сознанием того, что есть еще один с которого можно сделать ксерокопию.
Авдотья схватила со стола ручку и расписалась сама.
— Вот. Вообще-то расписываются в присутствии нотариуса, но мне кажется, что он этого не собирался делать. Ты меня не видела и ничего не говорила! Правильно? Давай второй экземпляр.
Нора покорно кивнула и подумала, что Касатка останется Касаткой даже в Антарктиде, и что Михайлову, следящему внимательно за постсоветской культурой, все же стоило узнать об ее агенте поболе.
Утро было замечательное — нежное, безветренное. Установленный на балконе пропеллер в виде подсолнуха застыл в бездействии. Солнечные лучи через неплотно задернутые шторы легли полоской прямо на глаза Авдотьи, она заворочалась. Нора уже давно встала, но подругу не будила, сварив кофе и вспомнив добрым словом Феликса за его заботу. Авдотья открыла глаза, увидела Нору и просияла такой улыбкой, что у той что-то екнуло от нежности:
— Ну, солнышко, ты уже совсем здорова!
— Угу! — Додо ужасно не хотелось вставать.
— Вставай, нас ждут великие дела!
Авдотья наморщилась, припоминая про дела, а потом резко откинула одеяло.
— Черт, мы же сегодня идем в музей.
— Не только, у меня еще и встреча с почти Шереметевым.
До Феликса они доехали быстро. Авдотья уже научилась в запутанной схеме метро находить поезда-экспрессы, доставляющие с экономией времени почти в два раза.
Дьяков их ждал. На столе был накрыт завтрак на троих. Сам он выглядел очень презентабельно в отлично сидящем на нем костюме тонкой шерсти, белейшей рубашке и очень модном галстуке.
Нора сразу поняла, для кого он так вырядился. Но виновница этого равнодушно скользнула взглядом и подставила щеку для дежурного поцелуя.
— Ну, как ты себя чувствуешь? — в его голосе было неподдельное волнение.
— Спасибо, все хорошо.
— Феликс, ты потрясающе выглядишь, — Нора уже была на стороне Дьякова. В конце концов Додо могла бы быть и полюбезнее, хотя бы из вежливости.
Что-то в ее голосе было такое, что Авдотья почувствовала пулю в свою сторону.
— Да, Феликс, боюсь, что мы для тебя неподходящий эскорт.
Норе захотелось дать ей хороший поджопник, как упрямому ребенку.
Но Феликс свел все в шутку с квалификацией опытного дипломата:
— У таких дам шофер должен выглядеть прилично.
А вот этот пас упрямице понравился. Она улыбнулась хозяину дома, а тот расцвел, как первоклассник от похвалы учительницы.
Нора подумала, что на Дьякова даже поводка одевать не надо, а Авдотье такого мужика больше не встретить. Она знала, что в Питере у ее галеристки был роман с ее же тренером по верховой езде. Нора, побывав на тренировках, прилепила ему кличку «конный эсэсовец» и не за глаза, а в лицо. Это был невысокий блондин с тонкими чертами лица, светло-голубыми глазами и породистым носом с горбинкой. Тренировал он жестко, невзирая на любительский уровень занятий его подопечной. Нора, насмотревшись на своего агента, валяющейся под лошадью, предположила, что тому просто нравится, когда Авдотья в своих специально для этого вида спорта купленных в Риме костюмах после очередного падения встает вся в опилках, пахнущих навозом. Ему нравилось ее унижать, а ее властному в работе агенту это почему-то нравилось тоже, несмотря на сопутствующие сему мазохизму травмы.
По такому раскладу душевных пристрастий Додо Феликсу ничего не светило, и Норе его было искренне жаль.
Они быстренько перекусили, Феликс сам им намазывал восхитительные тосты сливочным мягким сыром, щедро сдобренным грецкими орехами. Нора никогда не завтракала, но сейчас мужественно жевала, чтобы не обидеть Дьякова. Рыжая зараза вежливо отказалась.
В музее их уже ждали. Специалист по западноевропейскому искусству, представившаяся Сарой Уильямс, оказалась полноватой барышней в клетчатом костюме с юбкой в складку, прибавлявшей ей визуально не менее пяти килограмм, на лацкане пиджака сияла огромная брошь Сваровски. Нора и Авдотья переглянулись. Было странно видеть знатока европейской культуры в таком безвкусном обличье. Она небрежно повертела картину.
— Нет, непохоже.
Авдотья не выдержала.
— А у вас в коллекции вообще Констебль есть?
Сара посмотрела на нее снисходительно.
-— Разумеется, идите посмотрите «БЕЛОГО ПЕРШЕРОНА». Ах, нет, он сейчас в реставрационных мастерских.
— Очень хорошо, — это уже завелась Нора, — Мы были бы вам очень благодарны, если бы вы для начала хотя бы сравнили плетение холста. Я сама работала в московском музее имени Пушкина, и именно с работами англичан того времени.
Саре было это неприятно услышать.
— Так почему же вы не обращаетесь туда?
— Потому что мы сейчас здесь, а не там, и работа принадлежит гражданину США, а не России.
Феликс вмешался совершенно некстати:
— Я подарил ее Авдотье. Увозите с собой.
Сара со змеиной улыбкой поддержала Феликса:
— Вот, мне кажется, вопрос и решился.
Они вышли из ее кабинета. Авдотья набрала номер Игоко по мобильнику Феликса.
— Игорь, ты не мог бы сейчас уделить нам полчаса?
Они прождали полтора часа в его кабинете. Игоко вернулся из реставрационных мастерских несколько растерянным.
— Не знаю, у кого из вас такой глаз-алмаз, но холст, похоже, действительно соответствует тому времени. Более того, если это подделка, то очень классная. Там ее быстренько просветили, под этой лошадкой есть набросок головы всадника, да и полимеризация вроде как соответствует. Так, говорите, откуда она у вас?
Феликс рассказал. Отважная троица не знала, что делать.
Везти в Россию уже невозможно. Работа «засветилась», и могли тормознуть на таможне.
Игоко снова покинул кабинет, потом вернулся повеселевший:
— Оставляйте, я сказала этой клетчатой выдре, что ее карьера закончится, если в другом месте в этом полотне признают даже ученика Констебля.
Нора рассмеялась:
— Прямо так и сказал?
— Нет конечно, упомянул про мнение реставраторов и выразил опасение, что будет с имиджем музея, если это не подделка, и узнают, что мы в ней ничего не признали стоящего. Так что оформим на экспертизу, как должно, а в случае успеха Саре Уильямс гарантированы лавры. Препятствий быть не должно. Кстати, почем отдашь Ключаря?
— А реально?
— За пару работ тысяч десять гарантирую. Устроит?
— Ох, балуешь, барин. Я твоя должница.
Авдотья знала, что половину отдаст Игоко, хотя он даже и не намекнул. Если он откажется, то пусть это будет взносом в пользу прихода отца Серафима. Додо любила платить за бескорыстные услуги.
Из музея они вышли возбужденные. Додо уже торопилась на занятия с Розой, Нора с Михайловым, а Феликсу пора было в офис.
Феликс чувствовал себя неловко. Музей покупал Ключаря дороже, чем он договорился с Авдотьей, да еще финансовые проблемы поджимали.
— Додо, а как мне с тобой рассчитаться ?
Авдотья впервые подумала, что Дьяков очень мил. Он и не заикается, что подарил ей, возможно, на миллионы, а сам думает, как отдать десятки тысяч, да и устройство работ в коллекцию этого музея подняло цены на оставшиеся у нее дома очень значительно, в общем-то он ей как бы ничего и не должен, получается… Да и вообще, нужен ли ему этот художник? Норка ей всю маковку продолбала его любовью.
— Феликс, милый, давай вернемся к этому разговору позже. Мне кажется, что ты мне вообще ничего не должен.
— Как же? — тот похоже понял, что раз ничего не должен, так и пора распрощаться.
— Внимание, Дьяков, — это уже вмешалась Нора, — мы сегодня где ужинаем?
— Где скажете.
— В китайском квартале. Хочу утку «по-пекински».
Авдотья согласно кивнула:
— А я суп из акульих плавников.
Нора знала, что это блюдо Додо не заставят съесть под дулом пистолета, она его называла «сопли». Сия фраза обозначала: «Ну, что с вами делать… Смиряюсь».
Михайлов ждал ее в небольшой пиццерии недалеко от пересечения Пятой авеню и 42 стрит. Он предложил ей вместе с ним пообедать, но Нора отказалась, сославшись, что не голодна. На самом деле, ей от волнения кусок в горло не лез. Она попросила только чашку кофе.
— Ну, как прочитали?
— Моего знания делового английского хватило на то, чтобы понять, что за триста работ вы готовы заплатить миллион в течении пяти лет.
— Согласны?
— Разумеется. Вот ваши контракты даже с подписью.
Михайлов достал ручку, расписался на обоих экземплярах и один вручил Норе.
— Открывайте долларовый счет во ВНЕШТОРГБАНКЕ и звоните, когда будут готовы первые десять работ.
«Ангелы» прилетели точно в срок. В кабинет Феликса вошли двое солидных мужчин с одинаковыми выражениями лиц.
— Господин Дьяков, мы уполномочены святыми отцами «Урожая» обсудить решение вашей проблемы.
Феликс уже принял решение, но не знал, что же они ему все-таки предложат. Если это окажется обычным займом, то какая разница, где его брать, а если нет, то «вот бог, вот порог», у него еще оставалась пара недель до критического дня.
— Спасибо, я благодарен, что вы нашли для меня время.
— По священному уставу мы не вправе помогать в деловых вопросах не членам нашего братства. Согласны ли вы стать одним из нас?
— Нет.
Парламентеры растерялись. Видимо, такой вариант им в голову не приходил.
— Возможно, нас неправильно информировали. Нам сказали, что вы хотите приобщиться к таинству истинной веры, а братство готово поддержать своего нового сына во всех его делах.
— Господа, я с искренним уважением отношусь ко всем верам и религиям. Но, посудите сами, как я бы выглядел, ответив утвердительно?
«Ангелы» переглянулись. Феликс понимал, что им нельзя уйти с проваленным заданием, за это спросится. А насильственных действий в свой адрес ему совсем не хотелось. Конечно, вряд ли они бы осмелились сотворить с ним такое в его же собственном офисе, но очаровательная Ольгита, принесшая кофе, напугала его почище клубка гремучих змей. Эти ребята не стеснялись в выборе средств.
Он решил отстреливаться.
— Бог един, и вчера я зашел в церковь веры моих родителей и исповедался батюшке о том, что готов ради денег сменить взгляды православия на иные…
«Ангел» помоложе перебил:
— Вы их не меняете, а расширяете.
Тот, что постарше, остановил его свирепым взглядом. Перебивать говорящего в их методике ведения переговоров запрещалось. Феликс специально сказал про православную церковь. Теперь было ясно, что им придется тягаться за его деньги не с ним одним, а в случае резкого изменения его взглядов возникнут подозрения.
— …Так вот, — продолжал вдохновенно Дьяков, — я искренне молился и просил прощения за то, что грех сребролюбия в моем сердце взял верх. Я раскаялся, и господь помог мне.
Лица его гостей вытянулись, менее всего они ожидали такого рода откровений. Старший попытался перетянуть канат на свою сторону:
— Вот видите, нет никаких противоречий, вы не подверглись искушению, а мы пришли вас поддержать.
— Я вам искренне благодарен, господа, визит в вашу святую обитель в Боготе открыл мне глаза на многое. Я теперь искренне уверовал в мудрость Всевышнего. За что искренне благодарен отцу Варгасу.
«Ангелы» растерялись — было сложно убеждать того, кто итак убежден, а насмешку Дьяков скрыл, как мог.
— Когда мы вас снова увидим? — младший уже помалкивал, а старший все же хотел конкретики.
Феликс сделал вид, что ведет в уме расчеты:
— Вы, наверное, в курсе, что у меня сгорела гостиница в Амстердаме. Когда же я ее восстановлю, то непременно вы, отец Варгас и прекрасная Ольгита с ее восхитительным напитком станете ее первыми посетителями, и мы все обсудим.
Это прозвучало очень убедительно. Дьяков намекнул, что деньги ему еще понадобятся, а может и не только деньги, а и «приправа» к их знаменитому кофе, которой они ему собирались задурить голову. Он дал понять, что настроен на сотрудничество во всех «урожайных» отраслях. «Святая» парочка покинула его кабинет, а Феликс почувствовал, как взмокла спина. Никакую гостиницу он более отстраивать не собирался. Но злить их было нельзя, хотя очень хотелось назвать все своими именами.
Дьяков откинулся на спинку мягкого кресла и покачался. Прокрутил в уме весь разговор.
Сообразил, что не врал по поводу своего визита в церковь. Там и вправду он встретил Авдотью и Нору, потом нашли «мустанга» — более чем достаточно для чудес.
Про найденную на его кухне картинку он и не вспоминал, ему показалось, что Игоко просто захотел сделать приятное Авдотье. Ей все хотели сделать приятное.
Сработала сигнализация, приехавшая охрана обнаружила вдребезги разбитую витрину галереи Неклюдовой. Орудие преступления, точнее орудия — два увесистых булыжника валялись в помещении. Поднятый среди ночи сотрудник галереи отказался признать факт хищения. Картины все были на местах. Булыжники были откуда-то заботливо доставлены, похоже, что с побережья — красивой яйцевидной формы. Они были сухие, хотя на улице в этот день было крайне слякотно. Повезло, что температура была плюсовая и батареи отопления не лопнули. Возбудили дело по статье «хулиганство», но сразу признались, что искать злоумышленника никто не собирается. Хватает убийств и вооруженных ограблений. На следующий день кое-как забили витрину огромным листом фанеры, а шутники написали на этой заплате баллончиком с краской «при артобстреле эта сторона улицы особенно опасна». Проезжавший мимо Виргис, увидев такое, остановился и зашел спросить про Нору. Ему ответили, что они с Неклюдовой еще в Америке и неизвестно когда вернутся, пока не звонили, а здесь вот такие беды творятся — и статья, и витрина. Непонятно, за какие грехи. За какие, Виргис знал, поэтому дал свою визитную карточку сказав, что он давний знакомый Норы, и попросил заказать новую витрину, а заодно и ролставни. Он оплатит. Молодой человек только руки ему целовать не бросился — на фанеру сигнализацию не ставили, и он попеременно с отцом вынужден был ночевать в галерее, вздрагивая от каждого шороха. Виригис подумал, что не дай бог ему встретить Альбину, сейчас бы он ее размазал об эту фанеру. И хорошо, что не встретил — Альбина здесь была совсем не причем. А виноват был Толстый, до сих пор еще страдавший из-за того, что Нора дала ему отставку. Он считал, что она специально не подходит к телефону, специально его мучает, а потому они с приятелем художником, допившись до чертиков и прихватив пару морских обточенных увесистых камней, которые тому служили чем-то вроде несостоявшейся или, наоборот, перспективной натуры, с пожеланием «на, стерва!» отправили их в компанию к Нориным картинам. Надо сказать, что если бы подъехавшие ребята из охраны отошли метров на двадцать в сторону, то обнаружили бы злоумышленников на соседней скамейке, спящими в обнимку. Бог шельму метит, и от почивания на свежем воздухе и мокрой скамейке Толстого посетил сильнейший радикулит вместе с печеночным, от огромного количества выпитого, приступом, уложившие его в больницу на месяц. Друг-художник его навестить никак не смог, потому что решил на следующий день продолжить топить горечь зависти к славе Тиллих в портвейне и, прогулявшись за добавкой, вернулся не домой, а в травмпункт со сломанной ногой. Если бы об этом узнала Нора, то скорее всего не приметила бы в этом карающую десницу божественного правосудия, а отделалась лаконичным «пить меньше надо».
Утка в ресторанчике Чайнтауна оказалась достойна своей славы. Но Феликс получал большее удовольствие от того, с каким аппетитом ее поглощали проголодавшиеся за день спутницы. Додо умудрилась до ушей перемазаться в имбирном соусе и милостиво разрешила Феликсу вытереть ей лицо его носовым платком. Занятая своей порцией Нора, подогретая спиртным, достаточно громко буркнула, что теперь его Феликс засунет себе под подушку. Додо смутилась, а Феликс, обрадованный возможностью подтвердить свою преданность, озвучил, что теперь дома пьет кофе только из той чашки, которой пользовалась Авдотья. Тут поперхнулась даже Нора.
Повисло неловкое молчание. Авдотья взяла свою рюмку с водкой и залпом ее выпила. Феликс сжался в ожидании ее приговора. Авдотья минутку подождала, пока на нее подействует алкоголь.
— Слушай, Дьяков, на кой черт ты меня сюда притащил. Тебе же до работ Ключаря и арт-бизнеса дело, как мне до статуи Свободы!
— Нет, почему же, мне это все и вправду интересно!
— Феликс, ты даже не развернул ни одну из тех, что я привезла!
Вид Дьякова был так жалок, что Нора открыла было рот, чтобы встать на его защиту, но под взглядом Авдотьи, напоминающим тот, после которого должна остаться только горстка золы, закрыла.
— Не знаю, просто, когда я тебя увидел, мне все это стало интересно. Интересно все, что связано с тобой.
— Очень мило, я приезжаю, меня никто не встречает, за мной следят, потом общаюсь с местными паханами. Тебе это тоже интересно?
На Дьякова было жалко смотреть. И Нора все же решила вмешаться:
— Следили за тобой, скорее всего, люди Михайлова. Аукционщик все врет — его интересует каждый наш шаг, и про тебя, Додо, он знает, только делает вид, что нет, а Дьяков был в Колумбии, а его секретарша — дура, заказавшая не тот отель…
— Кто такой Михайлов? — Феликс понял, что по гроб жизни не забудет Норе эту услугу, но напрягся при новом имени.
— Не знаю, но гайки завинчивает туго.
Нора подробно изложила Феликсу всю историю с контрактом.
— Не думаю, что это он следил, может просто какой-нибудь папарацци. Но я все попытаюсь разузнать, — он знал, что никогда не расскажет Додо всю правду про фотографа. — Дайте мне его координаты.
Тащиться в Квинс было далеко, и опять поехали к Феликсу. Авдотья сразу легла спать — завтра нужно было с утра пораньше снова заниматься с Розой. Трезвый, из-за того, что был за рулем, Феликс все же решил выпить, а Нора составила ему компанию.
Проснувшаяся рано Додо долго искала свой свитерок, пока не нашла его в обществе хозяина дома — Феликс спал, уткнувшись в него лицом. Авдотья чуть не расплакалась, теперь его нельзя было без стирки надеть, судя по запаху в спальне, ее свитерок тоже был пропитан спиртным. Она залезла в шкаф Феликса и нашла какой-то его, закатала рукава и подпоясала галстуком-бабочкой. На эту хламиду ее пальто никак не налезло бы, даже без подстежки. Она подумала, что Феликс ей даден за какие-то грехи. Потом разозлилась на Норку, сняла Феликсов прикид и напялила одежду подруги — тоже не ахти, но на работу съездить можно. Пусть сама ходит в дьяковском шмотье.
Еще было время, и она решила позвонить в Питер в галерею. Через пять минут она уже расталкивала Нору и Феликса, предупредив Голованова, чтобы сам вел занятия — ей нужно срочно улететь.
Пока те приходили в себя, она сказала, что съездит в гостиницу за вещами. В рецепции ее ждала записка от Хорхе с номером телефона, она была там уже несколько дней, и Богдан сказал, что поздно ночью заезжал какой-то негр, весь в золоте, и ее разыскивал. Он появился, когда она упаковывала вещи. Судя по всему, было заплачено за то, чтобы оповестить о том, что она появится. «Поехали, тебя ждут». Она попробовала было объяснить, что ей нужно срочно улетать, но ей посоветовали, если не хочет неприятностей, поехать. Авдотья разозлилась.
— Давай телефон.
— Зачем?
— Затем, что, если я через час не буду в указанном адресе, на уши поставят весь Нью-Йорк. Мне нужно предупредить, чтобы не волновались.
Ее конвоир молча протянул трубку. Авдотья знала, что у Феликса на мобилке высветится этот номер.
— Алло, не волнуйтесь, мне нужно встретиться с Хорхе, это номер его помощника.
Феликс что-то пытался сказать о полиции. Она его резко перебила.
— В полицию позвонишь, если не появлюсь до завтра.
Ее отвезли в тот же памятный номер. Она не боялась, она уже устала бояться, и, честно говоря, ей очень хотелось снова увидеть этого авантюриста.
Было заметно, что Хорхе проснулся недавно, а лег поздно. Он был с мокрой головой, его поцелуй имел привкус зубной пасты:
— Я не люблю, когда меня избегают.
Додо рассмеялась:
— Ты же сам запретил мне появляться на Тайм-Сквэйа, а, признаюсь, очень хотелось.
— Где ты была эти дни? Я ревновал.
— Работала в церкви, преподавала классику хореографии.
— Это как?
Авдотье хотелось ему нравится. Он ее желал и нашел, и это было очень приятно. Она скинула кроссовки и, вытянувшись на высоких полупальцах, легко положила стопу ему на плечо, он придержал ее за талию и Додо легко прогнулась назад. У него были сильные руки. Ей было совсем не страшно.
— У тебя были после меня мужчины?
Она так расхохоталась, что потеряла равновесие, и Хорхе стоило немалых усилий не дать ей упасть.
— Ты надо мной смеешься?
Додо кивнула.
— Ну, какие могут быть мужчины в церкви и у балетного станка! Издеваешься что ли?
— Как твое пари?
— Проиграла по независящим от меня обстоятельствам — проблемы дома, и мне срочно нужно вылетать.
— Так мы сегодня прощаемся?
Она сама к нему прижалась:
— Знаешь, я не думала, что мы еще раз увидимся. Это мне просто подарок.
— Ты этого так хотела?
Додо сама нашла его губы.
Уже смеркалось. Спускаясь в лифте, он снова ее поцеловал в уже основательно припухший рот. Додо с неожиданно кольнувшей тоской подумала, что это в последний раз.
— Ты будешь обо мне вспоминать? — Додо показалось, что ему это и вправду важно.
Она не ответила, а с такой грустью дотронулась рукой до его лица, что это было лучше слов.
Они вышли из лифта, но он повел ее не к выходу, а в небольшой ювелирный магазинчик.
— Чтобы не так быстро забыла. Выбери себе что-нибудь.
Она не стала отнекиваться.
— Давай, лучше ты, я хотя бы буду знать, что тебе нравится.
Он выбрал комплект белого золота с россыпью мелких черных брильянтов.
— Согласна?
Серьги и кольцо были изысканно хороши, и она даже растерялась — для человека его склада можно было ожидать чего-то более крикливого.
Неожиданно для себя она спросила:
— Хорхе, а кто твои родители?
Он слегка нахмурился от неожиданности, а потом улыбнулся:
— Уважаемые люди, дорогая. Ты бы им понравилась.
Под действием шампанского, выпитого с Хорхе, Додо расхрабрилась. Она позвонила Феликсу, что сейчас приедет. Ее бывший конвоир, отвозя в отель, ухмыльнулся, что ему уже несколько раз звонил взволнованный мужчина. Вывозить к нему вещи она передумала — ее явно ждал скандал, указывать его адрес ее сопровождающему, не хотелось, и из отеля она приехала на такси, взяв немного одежды.
Дверь ей открыла Нора с видом рассвирепевшей свекрови:
— Ты, что, паскуда, с мужиком делаешь?
Авдотья присела в прихожей, не раздеваясь.
— Норка, поехали отсюда. У меня нет сил это все выносить.
— Соври что-нибудь, ради всего святого. Нельзя быть такой бессердечной.
— Где он?
— В спальне.
Авдотья покорно постучала в дверь красного дерева. За ней почувствовалось шевеление, но никто не ответил. Она толкнула и вошла. Феликс в одежде лежал на кровати. Ей показалось, что глаза его припухли, будто он плакал.
— Ты заболел?
— Нет, все нормально.
— Тогда, что случилось?
— Ничего.
У нее было огромное желание развернуться и начать переставлять ноги, чтобы оказаться от Феликса как можно дальше. Додо наконец сообразила, почему всю жизнь увлекалась мужчинами, которые в общем-то были к ней равнодушны. Она не выносила таких сцен — это был репертуар ее бывшего мужа, к которому она начала испытывать отвращение через очень короткое время. Но за дверью ей пришлось бы встретиться с сердобольной Норой…
Авдотья присела рядом с ним:
— Феликс, может я и ошибаюсь, но мне кажется, что ты меня любишь.
— Мне тоже так кажется, — он это сказал сквозь зубы.
— Ну, и что ты собираешься делать?
— Что я собираюсь делать? — он подскочил. — А что я могу делать? Валяться одиноким пнем на кровати и ждать, пока ты вернешься от другого мужика? Пить из твоей чашки, спать с твоим свитером? Скажи мне сама, что еще я могу делать!
Он уже орал на нее в полный голос. Авдотья поняла, что процесс пошел и скоро все будет нормально, и Норка перестанет шипеть.
— Почему ты на меня кричишь? — она думала, что сейчас ей позарез нужны слезы, все сразу бы повернулось в нужное русло. Но их не было. — Какие мужики?
Феликс от такой чудовищной лжи замер с открытым ртом, потом помотал головой, не в силах говорить. Авдотья продолжала:
— Я каждый день встречаюсь, как ты говоришь, с «мужиками»: Игоко, Головановым, отцом Серафимом. Чего ты сейчас шумишь?
— Ты была с Хорхе, — он выдавил это через силу.
— Стоп, давай уточним детали — я была у Хорхе, а не «с», в офисе.
— Где его офис?
— В высоком доме, твою мать. Я не искала его по бумажке с адресом, а меня туда привез шофер, которому ты и звонил. Что он тебе отвечал?
— Что ты занята.
— Взял бы и спросил чем.
— Зачем ты с ним встретилась.
— Уж поверь, что не по своей воле, но эти люди не любят интересоваться планами других. Ему нужен хореограф в казино.
— И что ты ему сказала?
— Что улетаю.
— Долго же ты ему это объясняла.
— Да, долго. Он решил меня убедить и отвез в очень симпатичное казино, там мы пообедали, познакомились с директором. Он предложил неплохую оплату. Я сказала, что в любом случае должна вернуться домой, а оттуда ему позвоню.
— Что вы ели?
— Я страусятину с авокадо и брют.
Она подошла к Феликсу и дыхнула ему в лицо парами шампанского.
— Еще вопросы? Может, извинишься? И запомни, если мне нужно будет трахнуться с мужиком, а ты захочешь быть поставленным в известность, то предупрежу заранее, чтобы не устраивал более такое шоу. Ты извинишься наконец? — она перешла на повышенные интонации.
Феликс молчал. Тогда Авдотья подошла к нему и влепила со всей силы пощечину.
— Теперь квиты.
Феликс закрыл лицо руками и отвернулся. Додо присела рядом:
— Все, дорогой, теперь я и вправду виновата. Больно? Дай поцелую.
Кончилось тем, что она коснулась губами его покрасневшей и припухшей щеки, пахнущей парфюмом. А он взял реванш поцелуем. Додо собрала всю силу воли и ответила, но как ни странно, противно не было, а даже совсем наоборот.
Они вышли вместе к нервно курящей Норе.
— Вы обедали? Может, пора, я от этих выяснений отношений снова проголодалась, — Авдотья вела себя, как царица. Феликс взлохмаченный, смущенный и счастливый, словно дождавшийся хозяйку фокстерьер, стоял за ней, прижав ладонь к горящей щеке. Потом бросился переодеваться.
— Ты бы хоть сережки сняла, б…дь! — только и могла тихо сказать Нора.
Треволнения дня отодвинули на второй план предыдущие проблемы. Но за ужином они все же снова проявились. Было решено, что они вылетят обе послезавтра на Москву, если нет пулковского рейса. Все дела с музеем закончит Феликс. Нора была подавлена. Отношение Дьякова к ее подруге больно контрастировали с воспоминаниями о Виргисе. Через пару дней она должна была вернуться домой и сесть выполнять непонятный контракт, и, скорее всего, опять будет Толстый. Ей вдруг впервые за это время расхотелось возвращаться, но здесь, в общем-то, делать было больше нечего. Она уже нехотя дожевывала индейку. Давили неприятные мысли, и единственным средством было свалиться с таблеткой снотворного в постель.
— Ребята, вы меня извините, но я вас оставлю, я хочу побыть одна.
— Нора! — Авдотья растерялась от такого предательства, ей никак не хотелось оставаться в обществе Дьякова, а тот так обрадовался, что не смог даже скрыть.
Художница резко поднялась:
— Созвонимся завтра утром, — и ушла.
Авдотья уставилась в тарелку.
— Это ты ее попросил? — она говорила с Феликсом, не поднимая глаз.
Он ответил не сразу:
— Дорогая, сразу отвечу на вопрос «нет», и более того, я сейчас менее всего этого хотел. Если бы она осталась, то у меня был бы шанс, что мы все снова вернемся ко мне. У меня есть только надежда, что я уговорю тебя не оставлять меня сегодня одного. Ты знаешь, что места в квартире много и приставания тебе не грозят, но если я отвезу тебя в отель, то не усну от мысли, что за тобой снова приедут. Поэтому, прошу ни много, ни мало только о жалости. Завтра очень сложный день — я сейчас на грани разорения, — он увидел ее недоуменный взгляд, — да, да, иначе я бы уже стоял перед тобой на коленях, прося руки и сердца. Но это было бы совсем нечестно просить связать свою жизнь с потенциальным банкротом. Возможно, это и есть то небесное чувство, но пока мысль, что ты можешь не захотеть меня видеть, пугает более всех финансовых проблем. Единственное, я знаю точно — такое со мной впервые. И от тебя прошу только одного — не оставляй.
Его голос был спокоен, и Додо вдруг увидела другого Феликса. Перед ней сидел человек, отдающий себе отчет в каждом слове. В его лице была такая боль, что она ее физически ощутила. В его словах сейчас не было мужского самолюбования собственными чувствами. В ее жизни такого тоже не было, она привыкла к необязательным, чисто животным отношениям, вроде ее встречи с Хорхе. Феликс ей предлагал нечто, о чем она даже не подозревала ранее, то, что в русской литературе обозначали как «беззаветность». Что она теряла? Еще одну ночь в обнимку с подушкой? Кольнуло стыдом , что еще сегодня днем она была все-таки «с» , а не «у» Хорхе. Они поехали к нему, они молчали всю дорогу, молчали, когда зашли в квартиру. Она прошла на кухню и сама налила себе виски. Слышала, как Феликс вышел из душевой и прошел в спальню. Она еще не знала, какое примет решение, даже стоя под струями воды. Дверь в его спальню была приоткрыта, и там горел свет. Она вздохнула, зачем-то перекрестилась и скользнула за массивную дверь красного дерева. Утром ее разбудил аромат кофе, на тумбочке рядом стоял поднос с чашкой, над которой поднимался пар, а рядом в халате сидел Дьяков. Он не пожелал ей даже доброго утра, а только нежно погладил по мятой от сна щеке. Додо встряхнула головой, и волосы упали ей на лицо, Феликс так же нежно их убрал. Они после ресторана еще не произнесли ни одного слова. Он оказался таким нежным и терпеливым любовником, что она молчала, растворившись в своих ощущениях. Если бы он спросил что-нибудь вроде «а как ты хочешь», ответила бы «никак» и ушла спать на диван, но он не спросил. Сейчас опять же говорить ничего не хотелось. Он протянул ей чашку. Авдотья с наслаждением отхлебнула и решила нарушить молчание:
— Знаешь, Дьяков, когда обанкротишься, все-таки не забудь предложить мне руку и сердце.
Он взял ее руку и прижал к лицу:
— Ну, если это обязательное условие, то готов себя им объявить хоть сейчас.
— Кем?
— Женихом, а банкротом чуть позже.
Авдотья расхохоталась так, что чуть не пролила остатки кофе. Феликс напрягся.
— Милый, прости, я не сразу сообразила, что я тоже невеста с приданым в виде раскуроченной галереи. Мы же идеальная пара! Чур, я буду без фаты.
— А я не буду вдевать белый цветок в петлицу, а галерею мы починим, и все будут говорить, что я женился по расчету.
Додо сама нашла его губы, они были мягкими и на вкус сладкими — Феликс любил кофе с сахаром…
Он уехал в офис, опаздывая на встречу.
Авдотья набрала Норин номер, у той голос был еще сонный.
— Нора, я выхожу замуж.
— Поздравляю, за кого?
— Ах, ты старая сводня! Еще спрашивает! За отца Серафима!
— Слушай, чума на метле, я от твоих похождений уже и так разум потеряла. Мы, вообще, в Питер летим или свадебные туфельки заказываем? Надеюсь, это хотя бы не твой любимый мафиози.
— Нет, это твой любимый Дьяков.
— Если он рядом, то пусть примет мои соболезнования. Мне одной лететь?
— Думаю, что нет, надеюсь, что малость потерпит без свадебного марша. Приезжай ко мне, будем искать, где здесь авиакассы.
На обратном пути Боинг здорово поболтало, но самолет был полупустой, и они, расположившись на нескольких свободных сидениях, смогли и уснуть. Пулково встретило их сугробами и ощутимым морозом. Нора сообщила о своем прилете в галерею. Они уже проходили таможенный контроль, высматривая, много ли свободных такси, как Нора вцепилась в руку Авдотьи:
— Чтоб ты пропал!
Додо проследила взглядом, и увидела высокого блондина с огромным, тщательно упакованным от холода букетом.
— Это что за фрукт? — она пригляделась внимательнее, — Батюшки, да это же твой поклонник. Вот так встреча с оркестром!
Нора насупилась.
— Я не уверена, что это встречают нас.
— Я тоже в этом не уверена, скорее, только тебя.
Он их уже разглядел и шел навстречу. Додо подумала, что он очень хорош собой, но это ничего не значит. Она выдержала душераздирающее объяснение с Феликсом по поводу своего отлета и дала клятвенное обещание не расставаться ни на секунду с мобильником, если она будет не рядом с домашним или служебным телефоном. Он настоял, что она должна непременно уехать с кольцом на правой руке. За несколько часов до отлета они еще суетились на Мэдисон-авеню, выбирая ей Шопард — сейчас на ее безымянном пальце правой руки увесисто сидело кольцо, составленное из бело-желтых квадратиков, по несколько брильянтиков в каждом, как и полагалось замужней даме при солидном мужчине. На ее тонком пальце оно вызывало сравнение с искрящейся покрышкой от КАМАЗа, но лучше так, чем опоздать на самолет. Подарок Хорхе с другой руки она решила не снимать, почему-то он ей был дорог. В конце концов, если бы не их встреча, Дьяков может и не поспешил бы сделать ей предложение. Положа руку на сердце, она всю эту историю не могла вспоминать без улыбки, правда, мечтательной.
Виргис, оказалось, приволок не один, а два букета. Нора сухо подставила ему щеку. Додо спрятала улыбку за цветами. Теперь они с подругой поменялись ролями.
— Куда мне вас отвезти?
— Меня в галерею, — это Авдотья.
— На рынок, — это Нора.
Он удивленно поднял брови, но ничего не сказал.
Они зашли в галерею все втроем. Их ждали. В ее кабинете стояли бутерброды с красной рыбой, неплохой коньяк.
— Так что с витриной? Откуда рол-ставни?
Ее сотрудник растерянно переводил взгляда с улыбающегося Виргиса на недоуменную Авдотью.
— А вы разве не знаете?
— Что?
— Этот господин оплатил счета.
— Виргис, — Авдотья уже боялась радоваться, — это очень любезно с вашей стороны. Я очень благодарна, позвольте, я прямо сейчас рассчитаюсь.
Он улыбнулся.
— Пока вы мне ничего не должны, а вот бутерброд, если не возражаете, я возьму — не успел позавтракать.
Нора сидела в кресле, как нахохлившаяся канарейка, она все равно еще была обижена. Авдотья знала, что от алкоголя та добреет, и решила помочь Виргису. Она щедро налила коньяку и поднесла художнице.
— На, а то от смены климата мы соплями изойдем, а сейчас это совсем ни к чему.
Аргумент был солидный, и Нора послушно глотнула, через пару минут она уже улыбалась, вкусно надкусывая крупные ломти розовой семги.
Виргис отвез Неклюдову домой, Нора сидела на переднем сидении, как изваяние. Он понял, что лучше ей вопросов не задавать. Почему-то ее нарочитая холодность была ему приятна, и всю дорогу он поглядывал в ее сторону, всеми силами пытаясь удержать предательски ползущие вверх уголки губ. Нора дулась, а такое бывает только из-за тех, к кому неравнодушны. Он остановился у ее подъезда. Нора сделал резкое движение, чтобы выйти. Виргис удержал ее за руку.
— Послушай, малыш. Возможно, я перед тобой виноват, но, пойми, что люди бизнеса не всегда принадлежат себе…
— Ну, так и иди к… тому, кому принадлежишь.
Он сделал вид, что не обратил на этот выпад никакого внимания.
— Дорогая, если ты хочешь, чтобы я заваливался к тебе с шумной компанией мужиков в виде алиби, то сколько угодно, но могу с уверенностью предсказать, что одного раза тебе хватит, поэтому сие и происходит в моей квартире, с которой я бы хотел, чтобы ты ознакомилась, Шамбор, я уверен, будет рад. Отдохни после перелета и позвони, номера все те же.
— Виригис, — Нора поняла, что ей просто хочется пожаловаться, — мне не понравилось в Америке.
— Брось переживать, они ничего не понимают в искусстве, — он предположил, что у нее что-то там не сложилось.
— Понимают, наверное, я контракт на миллион подписала, но мне так не хочется его выполнять.
Виргис молчал, такая сумма не могла не впечатлить.
— А Авдотья, — продолжала она тоскливо, — замуж выходит тоже за миллионера. Мы теперь все почти миллионерши. Только что-то от этого всем так тошно.
— Ну мне до этого еще далеко, поэтому буду вас развлекать, раз уж я один такой бедный, и мне не тошно, а, наоборот, очень даже хорошо, что ты вернулась.
Он занес ей вещи в квартиру и быстро ушел. Теперь он был уверен, что она все-таки ему позвонит сама.
Феликс ждал в аэропорту до той секунды, пока самолет не поднялся в воздух. Было единственное желание — взять билет на следующий рейс и броситься ее догонять. Он встряхнул головой. Авдотья стала наваждением. Ее согласие на брак не дало успокоения, а, наоборот, растревожило еще больше. Отлет был ужасающей неожиданностью. Она должна была остаться, как будущая жена, а после регистрации не иметь некоторое время возможности покидать Штаты, подав на гражданство. От такой идеи она отмахнулась, как от не заслуживающей внимания: «Дорогой, уж лучше ты ко мне, у тебя половина бизнеса в России». Он побоялся с ней спорить. Время покажет, а пока пусть хотя бы так будет. Понимая, что она его не любит, он все же верил в их брак. В ней было то, что называют надежностью, да и он сейчас был не слишком завидным женихом. Он вызвал у нее доверие и чтобы его не потерять, был готов на все.
Был пасмурный вечер, но он все же решил вернуться в офис. Достал из сейфа ее фотографии из метро, это была улика, от которой стоило избавиться. Но рука не поднималась их уничтожить. Он долго держал в руках, нежно касаясь ее лица. Он верил в связь человека и изображения, уничтожать было нельзя — это могло ей повредить. Он вздохнул и сложил их обратно в конверт, повертел в руках. В таком виде они навели его на мысль, очень даже хорошую мысль.
Через два дня в галерею экспресс-доставкой привезли роскошную корзину орхидей и конверт с фотографиями. В приложенном письме Дьяков со всей пылкостью чувств извещал свою невесту, что нашел таинственного фотографа — им оказался обычный фоторепортер, делающий серию о подземной жизни Нью-Йорка, он выкупил пленку, выяснив, что тот следил за Авдотьей, как за интересным образом, поэтому теперь у него есть ее фотографии, чтобы скрасить разлуку, а ей можно вычеркнуть этот момент из заслуживающих опасения, ну, и прочие нежности.
Это посылка порадовала Авдотью гораздо больше, чем пресловутое кольцо, которое из-за своей толщины ей здорово мешало носить обтягивающие кисть перчатки. И не снимала она это напоминание о будущих брачных цепях исключительно в угоду адвокату Дьякова Тиллих, та почему-то обожала ее будущего супруга, и Авдотья искренне жалела, что тот влюбился не в Нору.
Из-за контракта Норка впала в депрессию, она не могла начать его выполнять, а сроки были не так велики, чтобы прохлаждаться. Виргис из сил выбивался, чтобы ее растормошить, но художница была похожа на зверька, готового погрузиться в спячку, и уже хотела начать принимать антидепрессанты, что Авдотья не позволяла делать.
Нора, съежившаяся и потухшая, сидела у нее в гостях, тупо потягивая мартини. Виргис уехал в Литву, а одна она не могла оставаться. За окном вовсю бушевала метель с мокрым снегом, и Авдотье страшно не хотелось отпускать подругу домой. По трели междугороднего звонка было ясно, что это Феликс. Авдотье дискомфортно было в Норином присутствии вести с ним беседы, но ничего не поделаешь, иначе он бы наяривал ей на мобильник, а это дороже.
— Да, милый…
Поддатая Нора криво ухмыльнулась, представив, как сейчас Авдотья будет выдавливать из себя приятности для будущего супруга. Но говорил в основном он, и художница видела, как у Авдотьи то изумленно ползут брови вверх, то появляется растерянность, сменяющаяся тревогой.
— Нет, дорогой, я совершенно так не считаю, она оформлена на тебя, пусть так и будет… нет, соглашаться не стоит… ни в коем случае… да, я знаю… пусть оформят документы… распоряжайся сам… иди ко всем чертям… это любя, да, я тоже очень скучаю… ни хрена себе… вот влипли… да, ты прав… нет, не люблю… обожаю, родной обожаю… поклон Игорьку… его не обидь… ну, батюшке — это святое… да, жду, целую… рождественскую индейку… передаю, она здесь… целую, целую.
Художница слушала это около получаса, успев выкурить несколько сигарет, наконец Авдотья положила трубку, у нее было такое встревоженное лицо, что и она разволновалась.
— У нас есть две новости одна хорошая, а другая плохая, очень плохая.
— Давай со второй.
— Михайлов — отпетая мразь.
— Это не новость, а первая?
— Нет, зайчик, ты даже не можешь себе представить до какой степени…
— Да, пошел он! А хорошая?
— Констебль подлинный, предварительная оценка около двух миллионов долларов.
— Додошка, ты миллионерша, он же тебе ее подарил!
— Да брось, пусть ей Дьяков сам свой бизнес поправляет.
Нора от такого поворота даже протрезвела.
— Ты что, совсем рехнулась?
Авдотья, уже давно не курившая, достала из пачки сигарету и налила себе коньяку.
— У дураков мысли сходятся. Дьяков мне то же самое сказал. Ну, сама посуди, что я буду с этими гипотетическими миллионами делать? Опять лететь туда, чтобы Феликс оформлял мне дарственную — я же настояла, чтобы владение при сдаче на экспертизу было оформлено на него, платить налоги, всякая головная боль, а потом приехать с этими деньгами сюда, и что я с ними буду делать? Я же с такими суммами не работала! Вкладывать в какой-нибудь бизнес, в котором ни хрена не смыслю, чтобы меня кинули по полной программе? Дай бог живой остаться! Пусть Дьяков с этим и разбирается, это его размерчик. Знаешь, не люблю я эти нечаянные деньги!
— Да, похоже Дьяков сражен твоим благородством!
Авдотья улыбнулась:
— Не без этого, тем более, что, может, замуж теперь выйду и не за банкрота. А вот с Михайловым нужно что-то делать, это оказалось гораздо гаже, чем мы предполагали.
— Господи, да что может быть гаже?
— А то, что он известен среди аукционистов, как владелец самой большой коллекции, двух очень эффектных художников, испанца и болгарина, на которых делает неплохие деньги за счет ограниченных продаж, но большого объема репродуцирования постерами и альбомами.
— Ну и что в этом страшного?
— А то, что они оба уже прошли собеседование с апостолом Петром. Один умер во цвете лет от сердечного приступа, а другой утонул. Помня твой контракт, я не думаю, что это произошло само собой.
— И что теперь? Накрываться простынкой и ползти на кладбище?
Авдотья подошла к окну и стала выглядывать что-то только ей известное в метели, она стояла так минут пять. Нора боялась прервать ее мысли. Касатка что-нибудь обязательно придумает, в этом не было сомнений.
Наконец она повернулась.
— Ладно, устроим мы этому говнюку арт-бизнес. Долго помнить будет… с благодарностью.
На рождество Феликс прилетел, что называется, на крыльях любви. Газеты и телевидение подняли страшную шумиху, расцветив историю приобретения шедевра на рынке в Танжере, какими-то фантастическими подробностями, где его интуицию в сфере искусства расписывали так, что и не снилось знаменитой Дине Верни. Самое смешное, что картинку пришлось подарить музею, но это дало Феликсу даже непредставимые ранее возможности по кредитованию; его пригласили вступить в тот самый клуб, где он впервые увидел Додо, о чем раньше и мечтать не мог, и теперь вволю ручкался со всеми, кто правил судьбы Америки. Журналисты добрались и до Авдотьи с Норой. Фотографии двух «экспертш», символическая встреча Авдотьи и Феликса, история творческого становления Норы — это все крутилось калейдоскопом по всему миру.
Авдотья тихо материлась, дав очередное согласие на встречу с представителем СМИ — стать звездой из-за того, что ее по большой пьяни занесло к Феликсу, было равносильно тому, как проснуться знаменитой от баснословного выигрыша в казино. Но она четко выдерживала правило этой игры — в паре с ней шла Нора, для которой любое повышение рейтинга было еще одним гвоздем в крышку гроба намерений Михайлова. Тиллих же, наоборот, считала успех совершенно заслуженным. На ее взгляд, на вскидку признать в ничем не примечательной картинке руку великого мастера стоило дорогого. Картины в галерее Авдотьи раскупались невиданными темпами, но нужно было как-то выворачиваться с контрактом. Теперь, имея такую широкую известность, никак нельзя было признаться в классическом подлоге с подписью. Суммы, предложенные Михайловым, были в несколько раз ниже, чем в галерее, и Норе, помимо всего, он был элементарно невыгоден.
Авдотья предложила вариант, который, по нормам морали, был не совсем порядочным, но Герман не относился к тем людям, с кем стоило общаться в высоком стиле.
Нора от стресса и романа с Виргисом начала работать в совсем иной манере, чем ранее. Авдотья предложила не эти работы отправлять Михалову, а копии с них, подписывая, как он и хотел, по иному, нежели ее уже знаменитый росчерк.
Нора послушно выполняла. Первый же визит в банк за гонораром показал, что они не ошиблись в выборе тактики. Она получала четверть от ожидаемого под соусом налоговых сборов, и потому, что по контракту каждая работа оплачивалась в размере 50%, а остальное после его завершения. По нынешним российским меркам ей за этот каторжный труд — пять новых полотен в месяц, конечно, хватало не только на хлеб и икорку, но дело было не в этом, а в принципе «дамоклова меча»,” виртуозно подвешенного Германом и приводившего Тиллих на грань нервного истощения.
Авдотья тоже не была похожа на счастливую женщину. Ей смертельно не хотелось оформлять отношения с Феликсом. Совместно проведенные новогодние праздники преподнесли подарки не только приятные. Она была свободолюбива до болезненности, а тут Феликс настоял, чтобы в ее жизни появилась охрана, которой не показалось бы мало и жене президента. Понимая, что он прав, и все эти разнесенные сплетни о невесте миллионера, возможность действий со стороны Германа, интерес криминальных структур к удачливой галеристке не способствуют спокойной жизни, Додо мучительно переживала ставшую подконтрольной жизнь. Она, и не без оснований, предполагала, что это еще и следствие ревности Феликса, стремящегося обезопаситься от таинственных соперников. Теперь в ее дневной жизни появился Валентин, которого она вскоре за глаза окрестила «сестрой Валентиной». В его обязанности входило находиться рядом с Додо с утра и до отбоя, в остальное время под окнами дежурила ночная смена, если ей ночью куда-нибудь приспичит или возникнет что-то подозрительное. Авдотья взвыла через неделю такой пастьбы. Она просто не умела жить в подконтрольном режиме, но ей уже звонили с угрозами. Была попытка обворовать квартиру, но сработала сигнализация. «Сестра Валентина» был совершенно ненапряжным человеком, все понимающим и повидавшим немало. Он ничего о себе не рассказывал, но Авдотья постепенно начала ему доверять, когда после снятия стресса у Норы она проснулась дома в своей кровати, совершенно не помня, как в ней оказалась, заботливо укрытая, хотя и в брюках и свитере, а сидевший внизу в машине Валентин поднялся к ней наверх с уже подготовленной бутылкой минеральной воды, аспирином и грейпфрутом.
Нору пока охранять не имело смысла — ей можно было жить спокойно пару лет, пока она не выполнит половину контракта. Но подруги все чаще снимали стресс алкоголем. Первым заволновался Виргис. Вернувшись по классическому варианту из командировки несколько ранее, чем планировал, он застал подружек, лихо расплясывающих канкан, на столе стояла почти пустая бутылка с золотым кентавром на этикетке. В роли зрителя выступал невозмутимый Валентин.
— Часто они так развлекаются?
Валентин ответил дипломатично:
— Не без этого, — потом посмотрел на озабоченное лицо Виргиса, открывшего дверь своим ключом и добавил, — обычно, как новую картину закончат.
Обвинить Авдотью мог только бессердечный человек. В одночасье ее жизнь поменялась так, как ей самой никогда не хотелось. Она привыкла зарабатывать деньги сама. Именно необходимость в них была тем самым движущим фактором, который позволил ей занять место на социальной лестнице, у нее был круг знакомых из этой же среды, людей среднего достатка, рассыпавшийся, как только стало известно о ее женихе. Ее прежние приятели чувствовали себя менее удачливыми, и это было слишком заметно. Сейчас она не могла себе даже продолжить заниматься верховой ездой, как ранее. Романтические отношения с тренером пришлось прекратить — Авдотья была не из тех, кто работает «на несколько фронтов». Он был оскорблен, как может быть оскорблен брошенный любовник, чей соперник брал не статями, а бумажником. На тренировках вел себя нарочито грубо и жестко. Его замена менее опытным руководителем оказалась так ощутима, что она просто перестала получать удовольствия от процесса, зная, что все равно где-нибудь, да наткнется на его пренебрежительный взгляд. Теперь она чаще ездила просто навестить свою лошадку, подаренную ей на день рождения Феликсом — хороших ганноверских кровей Букиниста. Жеребец легко брал полутораметровые препятствия и отличался мягчайшим аллюром. Сейчас ей оставалось только нарезать круги галопом, брать небольшую высоту и портить лошадь недостаточно квалифицированной для его уровня ездой.
А не понять живущую, как в последний день, Нору, мог только идиот.
Самое сложное оказалось в том, что им двоим, кроме той жизни, которой они жили еще полгода назад, ничего на самом деле и не нужно было. И их мужчины, любившие так, как им до этого и не мечталось, были совершенно беспомощны чем-то помочь.
Дамы, выплясывали канкан, радостно приглашая Виргиса принять участие, получалось у них очень эффектно — тренированные ноги взлетали выше носов, а он лихорадочно соображал, что предпринять, — пьяных баб он терпеть не мог, но сейчас «вытанцовывался» исключительный случай. В какой-то мере в происходящем была и его вина. Нора ему все рассказала про поездку, контракт, картины в Интернете. Виргис имел достаточно опыта, чтобы добраться до источника, предложившего их к продаже. Получив почтовый адрес albina@..., он даже не стал ее разыскивать, а написал по нему, что если еще где-нибудь проявится, то пусть хорошо перед этим подумает, и подписался своим именем.
По марке опустошенной бутылки определялась Авдотьина инициатива — Нора предпочитала покупать другое, более сладкое и менее крепкое. Подружек лучше всего было разлучить, но в данный момент это было все равно, что без наркоза разделить сиамских близнецов. Единственное, что сейчас имело смысл предпринять разумного, — это заказать доставку закуски, что он и сделал.
Несмотря на заснеженность, в воздухе уже пахло весной. Самолет приземлился в Пулково, и Феликс уже издали увидел среди встречающих рыжеволосую фигурку. Несмотря на тщательный макияж, Авдотья выглядела изможденной, что резко контрастировало с ее фешенебельным видом. Феликс после первых поцелуев озабоченно сжал ее ладонь и обратил внимание, что кольца на ней нет.
— Малыш, что случилось? Ты его больше не носишь?
Она посмотрела на свою руку, будто видела впервые:
— Ты знаешь оно все время сваливается, сваливается, — ее голос звучал тускло, она говорила, часто повторяя одно слово дважды, взгляд был отстраненный.
Феликс вопросительно посмотрел на Валентина, тот выразительно покачал головой, что, мол, попозже расскажу.
Они вдвоем сели на заднее сидение. Феликс более ничего не говорил, а она молчала, положив голову ему на плечо. Еще не доехав до Московского проспекта, в зеркало заднего вида, он заметил, что Додо спит. Машина остановилась у дома. Феликс боялся ее разбудить. Валентин привычно открыл заднюю дверь, достал Авдотью и понес наверх. Растерянный Феликс с чемоданом шел следом. Телохранитель, не опуская свою ношу, ловко открыл дверь, занес ее в квартиру, уложил на диван и позвонил на пульт охраны.
— Валентин, что здесь происходит?
— Врач сказал, что нервное переутомление, депрессия, дал какие-то таблетки. Она проснется, и все будет нормально, это они сначала так действуют.
— У нее какие-то неприятности?
Валентина нанял Феликс, и скрывать от него тот не имел права.
— Да, нет все как обычно. Они сначала с Норой часто напивались, Виргис ее подругу приструнил, а потом и вообще увез в Прибалтику за вдохновением. Ваша жена пару дней была ничего, а потом совсем с катушек слетела, целыми ночами ходила по городу. Ребята озверели за ней кататься. Хорошо хоть в проходные дворы не ныряла, все больше по набережным. Слава богу, Нева замерзшая, кто знает, о чем думает, она часто у парапета остановится, стоит и курит, потом в галерею пойдет, просто сядет и на картины смотрит.
— А верхом ездила?
— Какое там! Она же ничего не ест, говорит, что не может, да я и сам видел, как в туалет бежит проблеваться, как что-нибудь проглотит. Ей сейчас и на лошадь-то не взобраться. Позавчера ездили — стоит, гладит ему морду и плачет.
— Ладно, спасибо! Ты сегодня отдохни, я сам справлюсь. Где ключи от машины?
Валентин отдал, Феликс благодарно пожал ему руку. Чувствовалось, что тому очень жалко Додо.
Она спала долго, постанывая во сне. Феликс, несмотря на бессонную ночь после перелета, сидел рядом, вглядываясь в ее лицо. Она в самом деле исхудала до невозможности, волосы лежали жесткими тусклыми прядями, даже там в Нью-Йорке, на ступенях церкви, она была здоровее. Он молил бога, чтобы это не было следствием какого-то серьезного заболевания. Ее нужно было уговорить улететь с ним, там ее обследуют лучшие врачи… Она зашевелилась, открыла глаза, увидела Феликса, сидящего рядом, взгляд стал виноватый.
— Прости, милый, я заснула. А почему меня не разбудили?
— Грех будить спящего котенка. Как ты себя чувствуешь?
— Все хорошо. Я просто поздно заснула.
— Солнышко мое, — он прижал ее к себе, — давай улетим со мной. Я увезу тебя в Калифорнию, ты сразу почувствуешь себя лучше.
— Я не могу оставить Нору.
— Возьмем ее с собой
— А она не оставит Виргиса.
—- Его тоже возьмем.
Авдотья рассмеялась:
— Ах, ты мой добрый самаритянин. Не было тебе печали, еще и двух унылых баб развлекать.
С приездом Феликса она ожила (или это таблетка подействовала).
— Ты, конечно, голоден, а моя домработница… Ты же знаешь, у меня новая домработница — сестра Валентина. Она прекрасно готовит куриные деволяи. Ты еще помнишь, что такое деволяи?
Она говорила безостановочно, быстро, возбужденно. Феликс с болью понял, что это действуют таблетки.
Они сели за стол, холодильник к его приезду был забит всевозможными яствами домашней кухни, но она и вправду ничего не ела, кроме половинки банана — «ой, она меня здесь закормила, я это уже видеть не могу».
Он попытался перевести разговор на интересные ей темы:
— Как твоя галерея?
— Нормально, как обычно.
— Малыш, ну у тебя же не бывает «обычно»…
Она погрустнела:
— Ты знаешь, вот оно так и стало. Раньше мне нужно было завоевывать новых клиентов, придумывать что-то новое, а теперь все и так валом валят, особенно те, кто раньше со мной через секретаря общался — всем нужны твои деньги. Они же теперь моих ребят покупают в расчете на знакомство с тобой. Кто поинтереснее из арт-мира… Мы раньше друг к другу запросто поболтать с коробочками пирожных бегали. Теперь они ко мне стараются с чем-то им совсем не по деньгам появиться, и все о своих проектах рассказывают, в которые вложиться нужно, чтобы их мир признал, а мне только и остается делать вид, что намеков не понимаю.
— А лошадки? Постой, я же тебе подарок привез!
Феликс достал из чемодана великолепные итальянские сапоги для верховой езды.
— Завтра обновим?
Додо благодарно кивнула, она не стала его огорчать рассказами о своих неудачах и там, но подумала, что потеряв старый мир, она все же кое-что и приобрела. А Дьяков — это настоящее сокровище. Она подошла к нему и обняла:
— Феликс, я тебе когда-нибудь говорила, что ты самый лучший?
Он поцеловал ей ладошку:
— Что-то не припомню.
— Ну и не скажу, а то часто повторять одно и то же придется. У меня теперь вся жизнь держится на трех слонах: ты, Норка и Букинист.
Жеребец встретил ее радостным ржанием. Чувствовалось, что он застоялся, хотя она платила за то, что бы его не только кормили. Она попросила оседлать, побоялась, что самой не хватит сил нормально затянуть подпругу, руки заметно ослабли. Букинист плохо слушался повода, никак не собирался, мотал головой, норовил побегать. Авдотья почувствовала себя виноватой — со своими снятиями стресса и чехардой с тренерами она запустила коня до безобразия, а по какой-то причине, и она догадывалась, по какой именно, за ним не было должного ухода. Они смотрелись классно: гарцующий от избытка сил огромный рыжий красавец и хрупкая фигурка наездницы в белой блузке, светлой замши брюках и непривычно для манежа глянцевых изящных светло-коричневых сапогах. Из-под каски выбилась рыжая прядь — точная копия гривы Букиниста. Собственно, они и выбрали его именно за эту золотистую рыжину в цвет ее волос. Букинист все же не хотел слушаться, он пытался «козлить»”, высоко подбрасывая зад и пытаясь ее скинуть, но Додо держалась, чуть откинувшись назад в седле. Феликс любовался , но при каждом фокусе жеребца сердце падало в желудок, хотелось попросить Авдотью закончить это родео, иначе его хватит инфаркт. Он стоял за ограждением манежа и все ждал, когда она окажется поближе, чтобы мягко об этом сказать, но она держалась центра. Он заметил, что к ней на помощь идет невысокий блондин с бичом. Он подошел и что-то ей сказал. Авдотья направила лошадь на небольшой барьер. Букинист взял его словно играючи. Авдотья потрепала его по шее и помахала Феликсу. Блондин оглянулся посмотреть, кому она машет, и увидел Дьякова. Жеребец шел на среднем галопе на барьер, на котором служители подняли планку на деление. Хлопок бича раздался, когда он был примерно в метре от барьера. Букинист резко тормознул, подбросил зад и Авдотья, перелетев через его голову, «взяла барьер» сама, приземлившись на другой стороне. Ей повезло, удар пришелся на пятки, но она не удержала равновесие и упала назад. Пока Феликс пролезал под жердями барьера и бежал через манеж, блондин уже неторопливо подошел к упавшей. Она поднялась, но чувствовалось, что ушиблась: стояла согнувшись, упираясь руками в колени, плечи вздрагивали. Блондин небрежно, как поощряя лошадь, похлопал ее по спине, отчего она чуть снова не потеряла равновесие. Подоспевший Феликс испуганно заглядывал ей в лицо:
— Господи, малыш, ты в порядке? Ты ушиблась?
— Ничего, зато после моей выездки любая кобыла даже мерина захомутает.
Феликс поднял глаза. Блондин явно обращался к нему, а не к Додо. Он не успел даже осознать сказанное, как перед его лицом мелькнула черная молния, раздался неприятный хлопок и блондин схватился за лицо. Выпрямившаяся, как змея в броске, Авдотья судорожно сжимала хлыст.
Удар был такой, что носом хлынула кровь. Блондин открыл лицо, растерянно смотря на свои окровавленные руки, а Феликс автоматически достал из кармана носовой платок и протянул его пострадавшему.
Авдотья вдруг тяжело оперлась на Феликса и рухнула на опилки без сознания. Подбежавший фельдшер откачал ее нашатырным спитом, а блондин сам куда-то ушел. Додо открыла глаза и успела всем пообещать, если с лошадью хоть что-то случится, то пусть пеняют на себя. Служители увели жеребца.
Феликс отвел ее в машину, она шла, тяжело вздрагивая от каждого шага, но переломов вроде не было. Он ничего не спрашивал, а ей, очевидно, и говорить было больно. Уже дома, напичканную анальгетиками, Феликс осмелился спросить:
— Он был твоим любовником?
Додо попыталась взмахнуть рукой, но это движение вызвало в ушибленной спине волну боли, и она поморщилась:
— Феликс, мир животных и тех, кто с ними общаются, несколько отличается от привычных норм. Он более прост, но в этом есть и своя притягательность, там все решается на биологическом уровне, без расчета, так мне казалось. Он не был моим, как ты говоришь, любовником. Прости за подробности, иногда наши желания совпадали, и поверь, что у него это в норме со всеми своими совершеннолетними ученицами. Но когда появился ты, то, согласись, с моей стороны было бы просто мерзко продолжать подобного рода развлечения, а он это воспринял, как позорную отставку, считая истинной причиной только твою кредитоспособность, прочитав это в газете, я же никому не рассказываю, что вообще-то собиралась замуж за банкрота. Я устала от этой тупой зависти. Пусть каждый из них найдет на своем огороде клад времен Ивана Грозного, пусть они все получат миллионное наследство. Честное слово, только порадуюсь! Но отчего им всем так плохо, что ты у меня не бомж?
— Может, он тебя любит?
Додо хохотнула, отчего опять поморщилась от боли:
— Феликс, родной, ты в своем уме? Я же могла и не так удачно свалиться! Он же специально это сделал, зная, что на хлопок будет гарантированный «козел», да еще на аллюре! У меня было мало, слишком мало шансов не упасть, и он это сделал специально для тебя, да еще и оскорбил в придачу. Это любовь? Тогда маньяки и насильники самые трепетные души. Ну ты бы на такое мог пойти?
Феликс вспомнил свою эпопею с фальшивым отъездом и покраснел:
— Знаешь, родная, от мысли, что могу тебя потерять, я даже сам не знаю, что могу сделать.
Авдотья даже не придала этим словам значения:
— Брось, дорогой, ты просто слишком добр, а эти мимолетности моей жизни даже в голову не бери, это все было и прошло, и, как видишь, не имеет продолжения. Моя жизнь так резко изменилась. Раньше мне за нее нужно было бороться, я чувствовала сопротивление. Даже в Америке, когда я мыкалась в поисках работы, я его чувствовала, а сейчас передо мной все расступается, как волны Синайского моря, стоит только подумать, просто надо привыкнуть.
Она попыталась принять новое положение, и лицо опять перекосилось от боли.
Феликс не знал, чем помочь.
— Может, ты выпьешь свое успокоительное?
— Нет, не буду. С этим покончено. Ты знаешь я даже рада, что все произошло именно так, я, можно сказать, что отделалась легким испугом. Оказалась, что жизнь все-таки оказывает мне сопротивление, только теперь больше в тылу, поэтому просто передислоцируюсь. Там в холодильнике были авокадо. Не покормишь?
Нора жила в доме родственников Виргиса в Паланге. Здесь уже была весна. Холстов и красок она собой не брала. Ходила по берегу моря, кормила чаек, фотографировала, делала на листках бумаги наброски композиций новых картин. Додо ей часто звонила. С приездом Феликса ее голос изменился, ожил. Чувствовалось, что ее подруга уже снова загорелась желанием работать. В сувенирной лавочке Нора купила ей браслет угольного янтаря — это был знак, что ей и самой захотелось вернуться. Виргис приезжал в пятницу и уезжал рано утром в понедельник. Ее начинало тяготить это затянувшееся безделье. Здесь ее петербургские страхи размыло ударами волн о прибрежные камни. Она любила гулять в шторм, когда волны с перехлестом через парапет разлетались по асфальтовой дорожке. Шторм такой силы был лишь однажды. Она была единственной, кому пришло в голову прогуляться в такой сильный ветер и ливень. В один из ветреных дней, когда она ужинала в уютном кафе, любуясь языками пламени в камине, приятно контрастировавшим с глухими ударами стихии в окна, зазвонил мобильник, и она не сразу узнала голос Германа.
— Где вы?
— В Монте-Карло.
— Вот как! И что же вы там делаете?
— Пью кофе и любуюсь огнем в камине.
— Вы еще неделю назад должны были выслать фотографии работ.
— Приеду, вышлю.
— Постарайтесь не задерживаться на Балтийском побережье, сейчас легко простудиться.
Нора долго слушала короткие гудки. Весь отдых пошел насмарку. Они недооценивали Михайлова. В этой истории была виновата она одна, но теперь нужно было бояться за всех. Мало ли что может прийти ему в голову, чтобы ее проучить. Сейчас он ненавязчиво продемонстрировал, что все под контролем.
Она набрала номер Авдотьи:
— Привет, родная. Все нормально, только трандец в виде Михайлова подкрался.
Феликс еще не улетел. Все, как четыре мушкетера, собрались у Норы. Михайлов показывал зубы. Авдотья волновалась за Феликса — все-таки он территориально был ближе всех к этому монстру. Тот рвался встретиться с аукционистом и сказать ему все в лицо. Виргис советовал уехать Норе из Питера и пожить без мобильного телефона. Подружки молчали и чувствовали себя кроликами перед удавом. Авдотья сидела в кресле, нервно покручивая на запястье Норин подарок. Рядом на полу лежала трость с набалдашником в виде головы лошади — она еще не оправилась от падения. Было уже за полночь. Феликс посмотрел на часы и достал свою трубку.
— Привет, Нодар! Боюсь, что без тебя нам не разобраться.
Компания, затаив дыхание, ждала, что посоветует адвокат. Феликс излагал обстоятельства без утайки. Он отключил связь и попросил Норин контракт, который тут же отправил по факсу. На следующий день ждали приговора. Приговор был таковым: Норе продолжать делать то, что и делала, но следить, чтобы деньги на счет поступали непрерывно. А всем спать спокойно. Пока контракт не будет выполнен хотя бы наполовину, не имеет смысла волноваться, а за оставшееся время Нодар берет на себя урегулировать это дело.
Весна заканчивалась. Авдотья даже не успела заметить, что она была. В форму она приходила медленно, в галерее бывала редко, основное время проводила дома, изучая статьи по современному искусству в журналах. Она сама занялась арт-критикой, просто так, для того, чтобы никому их не заказывать Это было развлечение сродни тому, как смешать несколько коробок с пазлами одной формы, а потом выложить из них нечто идиотское, выдав за оригинальную идею. Она написала статью о проблемах современной живописи, где реальность признавалась как форма абсолютной живописи, с описанием знаков, а также их отслеживанием, одного в «зародыше» другого, где картина должна рассматриваться представлением реальности, являющейся одновременно игрой представлений.
Авдотья разослала ее по факсу сразу в три адреса: Феликсу, Норе и в претендующий на элитность известный московский журнал по искусству.
Первые отреагировали одинаково дружно: Додо подсела на «колеса». Феликс звонил по три раза в день ей и Валентину, а Норка сразу все бросила и приехала удостовериться, что у подруги все в порядке с психикой. Журнал отреагировал через неделю, дав согласие на публикацию, правда, без оплаты гонорара, и предложив дальнейшее сотрудничество, а также пригласил на открытие выставки с интригующим названием СКУКА — БОЛЬ в известную галерею.
Решили развеяться. Погода стояла ясная, и, ведомая опытной рукой Валентина, неклюдовская ВОЛЬВО прошила расстояние от Питера до Москвы с рекордной скоростью, хотя слегка опоздав к началу из-за пробок уже в самой златоглавой. Они вошли, сами того не желая, очень эффектно. Авдотья, опирающаяся на трость (после длительной езды в автомобиле без разминки ей еще было тяжело передвигаться), красавица Нора и Валентин, профессионально оглядевший зал с выражением добермана. Публика состояла в основном из богемного вида народа и делающих свое дело такого же вида журналистов. Выставка представляла сделанные из мятой бумаги части человеческого тела. Все это было перемазано красной и коричневой краской. Нора побледнела и бросилась к выходу, даже видавший виды Валентин поморщился. Авдотья поняла, что она подставилась. Пресса потянулась к ней, как вампиры на свежую кровь. Нужно было что-то говорить и, главное, контролировать свою мимику.
— Как вы оцениваете происходящее?
Она решила взять тайм-аут.
— Валя, найди мне стул.
Свободных не было, и пока он любезно сгонял молодых людей, расположившихся в уголке со стаканчиками того, что на фуршетном столике стояло в кувшинах с табличками «урина» (белое вино), «слюна» (вода) и «кровь» (томатный сок), она взяла себя в руки. Это была выставка очень известной американской художницы, о которой она слышала, но никогда не видела ее работ воочию, как она теперь поняла, к счастью.
— Тема человеческого тела всегда актуальна.
— Вам нравится? — этот вопрос прозвучал от черноглазого молодого человека егозливой внешности.
Ей хотелось ответить бранными словами, но от нее именно этого и ждали.
— Увы, я уже давно лишена возможности подразделять искусство на простейшие категории эмоционального отношения. Это роскошь для непрофессионалов.
Получивший по носу егоза разозлился и хотел ей что-то еще сказать, но Авдотья с улыбкой повернулась к робко стоящей с блокнотиком, а не диктофоном пухленькой барышне в невероятно больших ботинках.
— А как вы оцениваете ситуацию в современном искусстве?
Она опять еле удержалась от короткого нецензурного определения, но барышня ей нравилась. Эта юная особа относилась к той категории идеальных зрителей, которые никогда не выскажутся отрицательно о работе художника, считая любое творчество сакральным действом.
— Я избегаю оценивать что-то глобально. Современное искусство — это слишком тягучее понятие с непонятным временным ограничением. Нельзя говорить о том, какое будет вино, когда виноград еще только поспевает. Я считаю, что реальную оценку можно дать только через столетие, когда выяснится, насколько художник был интересен, что о нем и через такое время имеет смысл говорить.
— Тем не менее, вы работаете с живыми, а не столетней выдержки, — это опять влез егоза, — кстати, где ваша знаменитая подруга? Она шокирована?
— Вряд ли, это скорее, слабый желудок не выдержал, а что касается возраста моих авторов, то, если вы в курсе, он для меня не имеет значения: что Констебль, что Элеонора Тиллих и другие авторы моей галереи… Это люди одного уровня в технике живописи.
— Вы считаете, что еще неизвестно, станут ли работы Дороти Линч символом эпохи? Ее работы закуплены многими музеями мира!
«Отцепись, чума!» — вертелось у нее на языке по поводу егозы, но не слетело, она на него не злилась, это был его хлеб — вытаскивать из людей глупости.
— Символом эпохи является даже обрывок газеты со статьей «Убийство эрцгерцога в Сараево» или «Уборка урожая в Краснодаре», или моя трость. Каждый из нас является частичкой этого. Ваши репортажи, если сохранятся за много лет, тоже будут документом, по которым наши потомки будут судить об этих годах.
Егоза растерялся, о такой ответственности он не задумывался. Скорее всего, ему тоже не хотелось, чтобы гипотетические внуки думали о нем, как о тайном маньяке-анатоме, поклоннике Дороти Линч, одно дело поприкалываться на тусовке, а другое, что это не так уж и бесследно проходит.
— Валя, где Нора?
Сестра Валентина, как всегда, был рядом.
— На улице курит.
— Сваливаем.
К Авдотье уже подошел куратор выставки с художницей. Барышня была на лысо обрита, и с таким количеством пирсинга в носу, губах, ушах, и можно предположить, что и на других частях тела, что на ней бы непрерывно звенел металлоискатель.
— Мы будем рады вас пригласить на товарищеский ужин.
— Покорнейше благодарю, но, к сожалению, нам пора возвращаться.
— Дороти хочет с Вами сфотографироваться.
Дороти широко улыбнулась. И Додо чуть не ахнула вслух — у нее зубы были удалены ровно через один, кроме двух передних.
— Ну что ж, несите стул.!
Дороти заговорила, чуть заикаясь, и Авдотья поняла, что та хочет сама сделать фотокомпозицию. Быстро выставили свет из имеющегося в наличии телевизионного оборудования.
Дороти села на пол, прижав ноги к груди, над ее макушкой в одну линию расположили руки Авдотьи в перстнях, опирающиеся на трость, и ее надменно закинутое лицо. Цифровой аппарат сделал несколько снимков, их сразу посмотрели. Получилось шикарно, правда, не в пользу Додо, но ради искусства можно было пострадать. Дороти сидела съежившимся несчастным, но живым существом, а над ней невозмутимо, как царственная кукла, возвышалась Додо.
Авдотья рассмеялась, ее подкололи, но так профессионально, что оставалось только восхититься.
Домой они ехали под возмущенное шипение Норы, в отличие от Авдотьи, не стремящейся воздерживаться от критики современного арт-мира.
Свадьбу назначили на осень. Додо настояла, чтобы регистрация прошла в Санкт-Петербурге и в узком семейном кругу. Не имело смысла таскать родителей ради такого события в Нью-Йорк. Феликс согласился, но при условии, что потом они уедут в Америку и там их обвенчает отец Серафим. Авдотье менее всего хотелось тащиться в город, запомнившийся ощущением страха и одиночества, но пришлось пойти на компромисс. Лето заканчивалось. Нора продолжала выполнять контракт. Обе они уже успокоились. Виргис закрутил какой-то совместный бизнес с Феликсом по поставкам очистного оборудования и все чаще пропадал в длительных командировках. Подруги скучали — жизнь превратилась монотонную ленту с развлечением в виде посещением фитнес-центров и каких-нибудь вечеринок в галерее Неклюдовой. Авдотья продавала старые картины Норы, негласно замещая их в своей коллекции новыми, которые никому нельзя было показать, чтобы гром не грянул, а к приезду любимых занимались загрузкой холодильников. Короткие поездки на теплые моря сопровождались обществом Валентина, и это тяготило — невозможно было даже невинно пофлиртовать, поэтому Нора уже начала избегать общества подруги, заведя новый круг знакомых, где она могла себя чувствовать посвободнее. Единственным другом Неклюдовой стал Букинист. С тренером они помирились. Авдотья не знала, что это заслуга Валентина, встретившегося с ним по собственной инициативе. А ее обидчик, сделав вид, что перебарывает себя, благородно согласился принести ей свои извинения, тайно надеясь взять реванш. Букиниста готовили к соревнованиям на приз губернатора, с согласия Додо. От этого клуба на нем должен был выступать ее тренер. И Авдотья по полдня проводила на конюшне. Она чувствовала, что Валера, так звали виновника ее падения, по-прежнему не потерял к ней интерес, а когда отношения вошли в разряд запретных, то это стало волновать обоих с неожиданной силой. Валентин замечал все: как тренер слишком старательно ставит ногу своей ученицы в облегающих брюках в правильное положение, как бы невзначай берет ее руку в свою, поддерживает при спешивании и посадке; смущение Авдотьи и желание показать, что в этом нет ничего особенного. Но делал вид, что его это совершенно не интересует, прикрываясь газетой. В конце концов, ее безопасности ничего не грозило, а ему платили именно за это.
Авдотья с ужасом поняла, что влюбилась, и не на шутку. К сожалению, это было взаимно. Это было той страстью, что начисто вышибает мозги.
Невеста миллионера ценила Дьякова, ей с ним было комфортно, но тело не желало слушать все доводы разума, предательски напоминая о Хорхе, и о прежних отношениях с голубоглазым тренером.
Она с иронией относилась к своему будущему замужеству, утверждая, что замужем нужно быть хотя бы для того, чтобы
было кому сказать «ТЫ МНЕ ЖИЗНЬ ИСПОРТИЛ....ВСЮ.... Получать дополнительное удовольствие от шопинга по мужским отделам. Устраивать плановую истерику "У всех жены, как жены..." Возможность выдать не одну пару матерных слов, в адрес какой- нибудь барышни, которая скажет, что ты себе можешь позволить не работать, подцепив состоятельного мужика. Чтобы было на кого жаловаться маме и подружке. Ну и кому из мужиков можно еще показать свое истинное лицо, зная, что его с перепугу сразу ветром не сдует?»
Но, в этом она сама боялась себе признаться, ей уже нужна была забота. Если бы Додо себе в этом призналась, это было бы равносильно переходу в другую возрастную категорию. А какая женщина это сможет?
Но, она осознавала, что ее удерживает только постоянное присутствие Валентина. Тот это понимал.
В один из вечеров, когда они возвращались с тренировок, и машина в машине постоянно работала ветиляция от
нервно выкуренных одну за одной сигареты, он сам завел разговор:
— Авдотья Львовна, вы меня извините, но я ваш телохранитель, а не соглядатай.
Она помедлила пару минут, прежде чем ответить.
— Спасибо, Валя, я о тебе подобным образом и не думала. Неужели так заметно?
— Да, вся конюшня, по-моему, за вас двоих болеет. Как на соревнованиях прямо.
— А знаешь, что будет, если я уступлю? Это убьет Феликса, а Валерка угробит и себя, и Букиниста. Замуж-то мне за него не идти. Так что буду вдова при любом раскладе.
— Вы что, Феликсу докладывать собираетесь? Во мне можете не сомневаться.
— Желающие, сам знаешь, найдутся, а потом он же почувствует. Феликс даже не предложил забрать лошадь в другую конюшню или Валерку к чертям с работы выгнать, хотя стоило бы тогда. Он же его по-жа-лел. Представляешь себе! Это что у него самого в душе тогда творится! Нет, адюльтер — это не выход. Но спасибо, что посочувствовал. Вообще, когда знаешь, что можно, то уже не так и хочется, — она лукаво поглядела в его сторону.
— Классная вы женщина, Авдотья Львовна!
Она погрустнела:
— Классные женщины вытирают сопли ораве своих детей и не мечутся между мужиками. Я так — журнальная обложка.
Венчание прошло, как и предсказал отец Серафим, а матушка Зосима все крестила жениха и невесту, желая счастья детей побольше. Оказывается, Феликс стал постоянным прихожанином и не мелочился в пожертвованиях. Столь благотворное влияние на заблудшую душу приписали Авдотье. На самом деле Феликс уже выдержал несколько атак из «урожайного» клана и после каждой демонстративно ехал на исповедь к батюшке. Исповедоваться он не собирался, а про братьев не поленился рассказать. Оказывается, у святых отцов были свои методы защиты паствы, во всяком случае, ее отдельных сынов. Одним из таких было публичное раскаяние членов секты на страницах газет. Вероятно, отец Серафим знал таких вероотступников, готовых поделиться секретами, так что после уведомления о такой возможности святое братство оставило Дьякова в покое. Свадебное путешествие пришлось на неделю отложить — у того были проблемы с делами, требующими его присутствия. Авдотья гуляла по Сохо, наслаждаясь отсутствием Валентина и контрастом с ее прежним посещением этого района. В одной из галерей она увидела свою фотографию с Линч — она украшала обложку американского журнала по современному искусству. Додо купила журнал, там было интервью с Дороти, где рассказывалось о визите в Москву. Додо еще в галерее его наспех проглядела, ее там описывали как сторонницу имперского стиля в искусстве, поддерживаемого средним мышлением власть имущих, подругу русского бизнесмена, за огромную сумму купившего себе членство в самом знаменитом клубе страны. Не обошли стороной и внушительную фигуру охраны и «ручную» художницу, всюду сопровождающую Авдотью — лицо ее славы.
Вернувшись домой, Феликс застал Авдотью, старательно стряпающую пельмени. Это было что-то новенькое. Он не помнил, чтобы она их когда-то ела.
— Ты что, голубушка, совсем по привычной еде истосковалась? Хочешь, съездим на Брайтон Бич?
Его новоиспеченная жена махнула в сторону лежащего на столе журнала.
— Как ты думаешь? Что им всем от меня надо? Да что это за зараза такая, этот город! Как ни приеду, так какая-нибудь тварь поимеет! Еще и эта пирсинговая образина кусаться норовит.
Феликс, прочитал и усмехнулся:
— Давай, мы ее тоже покусаем, но по-настоящему.
Авдотья вздохнула:
— Да она и так уже Богом покусанная. Все, становлюсь домашней хозяйкой! Надоели.
Феликс нежно ее приобнял:
— Нет, ты не домашняя хозяйка, ты хозяйка дикая! Тебя еще приручать и приручать. Я знаю много людей, которые за такую фотку в этом журнале голой попой по асфальту бы проползли, лишь бы их на обложке разместили. А ты там еще и такая красавица. В жизни, конечно, еще лучше.
Авдотья взяла журнал и посмотрела внимательнее.
— Хм, и вправду ничего! А тебя не смущает, что ты купил членство в клубе?
— Господи, милая, да его там все покупают! А мне это, как ты помнишь, обошлось в пятнадцать долларов. Президенту Штатов дороже, там же вступительный только сто тысяч долларов, и сто пятьдесят ежегодный взнос. А мне мои гипотетические два миллиона разнесли за особые заслуги перед отечеством на бессрочно, как почетному члену. Так что благодаря тебе мы экономны, как бюргеры. Кстати, я считаю, что тебе все-таки эти деньги должен.
Авдотья рассмеялась.
— Если помнишь, мы регистрировались в России, а это значит, что ты мне уже будешь должен половину всего, что заработаешь. А у тебя в год поболе этого будет, так что если хочешь, можем заключить брачный контракт, не такой грабительский, здесь.
Он посмотрел на нее достаточно кисло:
— Ласточка, если тебе захочется меня вдруг покинуть, то я потеряю гораздо больше, чем деньги, поэтому лучше пристрели и забирай все, — это было сказано так серьезно, что она даже испугалась.
— Господи, да что у тебя в голове за тараканы такие бегают. Точно пристрелю, чтобы не мучился. Из водяного пистолета. Тебе холодный душ не повредит, а еще раз что-нибудь такое ляпнешь, получишь по морде, причем, — она посмотрела на свои пальцы в фарше, — немытыми руками.
Феликс улыбнулся:
— Классическая русская женщина со скалкой. Может, тебе свой журнал издавать?
Предложение было столь неожиданным, что она не знала, что и сказать.
Феликс продолжал:
— Пишешь ты классно, на этот вид печатной продукции можно получить не только налоговые льготы, но и гранды, так что ты еще покажешь милой девочке Дороти, что такое не просто зубы, а зубы от хорошего дантиста.
Авдотья подошла к Феликсу и уткнулась в его плечо.
— Только ты можешь предлагать такое женщине, готовящей ужин. А на Марс мы не летим?
— Когда?
Они рассмеялись, и Додо почувствовала себя по-настоящему счастливой.
Игоко поддержал идею. Решили, что это будет журнал, ориентированный на современную традиционную живопись, но с мировым охватом. Сара Уильмс, после истории с Констеблем, сильно зауважавшая своего коллегу, без ломаний согласилась взять на себя раздел западных европейцев, Додо восточных, на Южную Америку нашли перспективного молодого человека из музея Современного искусства.
Работа закипела. Через полгода в нью-йоркском арт-клубе состоялась презентация нового журнала. Додо по просьбе Феликса была одета почти так, как на выставке Ключаря, и так же от волнения накушавшаяся брома, поэтому спокойна, будто ради нее каждый день в клубе что-то устраивается. Разумеется, одна из статей была посвящена Тиллих, и уже планировалась ее выставка в Музее Современного искусства, а Игоко договорился о покупке Метрополитеном пары работ. Нора на презентацию приехать отказалась, и правильно сделала, потому что среди присутствующих оказался Герман Михайлов. Он сам подошел к Авдотье, представился и протянул визитную карточку. От неожиданности у нее в лице что-то дрогнуло.
— Вижу, наслышаны, наслышаны…
— Рада с вами познакомиться, а то все больше заочно.
— Как там Элеонора? Работает?
— Ох, вы ее и припахали, даже сюда отказалась приехать!
Михайлов недобро усмехнулся:
— Это единственная возможность, чтобы художник работал, а не «самовыражался». Вы не в обиде?
— В общем-то, в обиде. Вместе мы могли бы сделать все лучше.
Он посмотрел на нее внимательно:
— Так может, еще ничего не потеряно?
Авдотья подумала, что худой мир лучше доброй ссоры, и утвердительно качнула головой.
На следующий день они обедали в этом же клубе. В сумке Авдотьи лежал включенный диктофон. Это могло показаться смешным, но это попросил сделать Нодар. Феликс волновался, но было бы глупо предполагать, что в стенах клуба с ней что-то могло случиться. Договорились, что он просто потом ее заберет.
— Признаюсь, я вас недооценил, — Герман сам начал разговор, — вообще маршанов такого уровня в мало в мире, а тут еще и российско-американский гибрид.
Авдотье это не понравилось. На его оценку ей было наплевать.
— Простите Герман, дело не во мне, а в Тиллих. Вам ведь знакомы имена Льюиса и Рапанова.
Такой конкретики он не ожидал, но постарался не подать вида:
— Разумеется, их достаточно много в моей коллекции.
— Понимаете, меня удивила их судьба, они как-то быстро ушли в мир иной, закончив с вами работать.
Михайлов хохотнул.
— И вы считаете, что я им помог? — он не дожидался ответа. — Мадам, они же пили как свиньи. Им помогли деньги, которые они получили за работы. Один помер на шлюхе, а другой в пьяном виде поперся купаться. Такие люди не умирают в своей постели, оплаканные многочисленными внуками и соборованные священником. Вы насмотрелись голливудских фильмов ужасов.
— Герман, — Авдотья позволила себе не поверить, хотя объяснение было достаточно убедительное, — зачем вам была нужна смена подписи и копирование чужими ее работ?
— Милый Шерлок Холмс, да зачем мне нужна была та обдрипанная художница, готовая за гроши на все тяжкие! Я бы здесь вопил, какая она дорогая, а у вас в галерее ее бы меняли на буханку хлеба после очередного дефолта. К сожалению, этот талант родился в организованном на данный момент рыночном пространстве! Я бы выкидывал ее по солидным ценам, а вы, узнай об этом, свалили бы мне продажи выбросом своей коллекцией по бросовым, а копийные мне вообще обойдутся за гроши. Вы что, считаете, что за ее картинами у меня уже очередь выстроилась?
— Но вы же никогда не заплатите ей обещанных денег!
— Не знаю, может, и заплачу, посмотрим. Я вообще не знаю, что с ней сейчас делать, вы развили слишком бурную деятельность.
— Я думаю, что вам стоит прекратить действие контракта.
— Почему?
— Она физически не может его выполнить, Нора вымотана — за полтора года около ста совершенно новых картин. Она ведь даже не разрабатывает тему, что гораздо проще, а всякий раз делает новый сюжет. Простите, но мне кажется, что вы знали о том, что это невозможно, а если она не выполнит условия, то вы ей не заплатите и оставшуюся часть.
Михайлов улыбнулся:
— Вам, уважаемая Авдотья, и поприще адвоката, и прокурора одинаково успешно бы удались, а что вы мне можете предложить взамен?
— Боюсь, что торговаться я не умею. Но давайте рассудим здраво. Сейчас Элеонора никак не подходит под титул «задрипанной», коим вы ее так несправедливо наградили, да и ранее не подходила, будучи одной из самых дорогих художниц России. Сейчас она без особых усилий выходит на мировой рынок. Теперь сами посудите, у вас ее работы совсем с иной подписью. Признаюсь, что это копии с тех, что ныне принадлежат мне.
— Ну ты и стерва!
Авдотья вздрогнула и поняла, что их с Норой опасения были не беспочвенны. У Германа от гнева посветлели глаза.
— Потише, уважаемый! Это не то место, где стоит переходить на подобный тон. Тем более, что для подобного негодования у вас не нет оснований — сие не противоречит условиям контракта. Я могу вам предложить только одно и, поверьте, так будет лучше, мой муж так обеспокоен, чтобы я не портила себе настроения, что поинтересовался, были ли уплачены налоги с Элеонориных гонораров. Вы знаете, таких документов в налоговых органах не нашли.
Михайлов откинулся на спинку стула и процедил сквозь зубы:
— Я расплачивался личными средствами, так их и проводил через банк. В этом нет ничего противозаконного.
— Вполне возможно, но наш адвокат считает, что это выглядит несколько иначе, так как есть контракт, и вы выступали в роли работодателя. Поэтому, на мой взгляд, самое лучшее, если инициатором завершения этой каторги выступите вы, а также полностью рассчитаетесь за сделанную работу. Со своей стороны, я вам гарантирую возврат второго экземпляра контракта и приезд Норы сюда, чтобы переправить подписи на ту, что уже стала знаменитой. Также готова пойти на то, что вы проведете принадлежащие вам работы через аукцион, а я гарантирую, что буду поддерживать этот уровень цен и не выходить на агентов Сотбиса без согласования с вами.
Михайлов был взбешен.
— Вы ведете себя так, будто уверены, что это афера вам сойдет с рук без последствий.
Авдотья посмотрела на него так, что он без слов понял, что переборщил, но она все же сказала:
— Вы очень странно себя ведете для человека, которым бы вы хотели, чтобы вас воспринимали окружающие. История Льюиса и Рапанова взволновала нашего адвоката. Поэтому и здесь, и в России уже готовы заверенные у нотариуса заявления, что если с нами что-то случится, то пусть сначала проверят вас, а потом только другие версии.
Он молча смотрел на нее, понимая, что каждое сказанное слово теперь работает против него.
— Да, кстати, мне было интересно узнать, что она написала портрет вашей внучки и любимой собачки. Вот для кого, оказывается, старался Марк Антонович, и Норочка за полтинник. Хорошо, когда человек к кому-то привязан, это значит, что с ним всегда можно договориться по-человечески.
Авдотья уже не миндальничала — пусть знает, что он тоже под колпаком. Как они дурочки передрожали, знали только их мужики. Теперь пусть Михайлов дрожит, стервятник несчастный. Она не загоняла его в угол, зная, что тогда он станет вдвойне опасен, а, наоборот, дала ему возможность заработать на Норкиных картинах.
Она дала официанту знак, чтобы он принес счет и собиралась расплатиться сама. Михайлов сгреб принесенную папку себе:
— С такими шантажистками я еще дела не имел, еще не хватало, чтобы ты мой ланч оплатила. Пойдешь работать в Сотбис? Этот террариум как раз место для таких кобр, мне нужен эксперт по современной России.
Это было предложение, от которого трудно отказаться, но нужно.
— Спасибо, Герман, если только в режиме сотрудничества и подготовки авторов. Я все не потяну. А если надо, то могу документально подтвердить подлинность принадлежащих вам работ.
Она шла на мировую. Он наконец смог это оценить.
— Есть же поговорка «баба черта вокруг пальца обведет», что-то я стал забывать фольклор, а зря. Ладно, подумаю, денег у меня сейчас нет, и не рассчитывайте получить их быстро. Потом разберемся. Когда у нее выставка-то? К приезду чего-нибудь подкину.
Вместе с Феликсом прослушали запись диктофона, и ночью позвонили Норе. Трубку снял Виргис и первым узнал новость. Болтали долго. Букинист взял призовое место во Всероссийских соревнованиях, по этому поводу налили на обоих континентах и чокнулись в трубку. Авдотья и Феликс собирались месяц провести на побережье, а потом она должна была прилететь в Петербург.
Валентин встретил ее в аэропорту. После перелета она себя чувствовала отвратительно, тошнило. Но теперь, слава богу, этого можно было не скрывать, иначе Феликс ее просто бы не отпустил. Она позвонила ему сразу же, несмотря на то, что в Нью-Йорке была глухая ночь. Он взял трубку сразу, не спал.
— Долетела? Все нормально? Ты была слишком бледная, когда улетала. Пусть Валентин тебе разотрет ноги, если чувствуешь простуду, выпей аспирин. Ты уверена, что ничего серьезного?
Она уже не могла сдерживаться.
— Ты знаешь, милый, я уверена, что ты будешь самым лучшим в мире отцом и достаточно скоро, уже в этом году.