Дмитрий Ужгин

И нет любви иной, чем та, которой дышишь

Жизнь поэта Дмитрия Ужгина - экзамен для всех, кто его окружал. Экзамен, увы, не сданный. Находившиеся рядом, даже из числа любивших Диму и понимавших, как высока цена его творчества, не сумели сберечь человека, вечно мятущегося и ищущего, от банальной физической погибели. Не оказалось в "окружении" того, кто бы сумел объяснить поэту: "Не надо, Дима, искать Бога, - у черта на куличках уж точно не надо. Бог - в тебе самом".

… Он появился в литобъединени "Родник" с весёлым пафосом: молодой, красивый, блестящий. "Пижон, - подумалось, - пижон и всё."  Оказалось, далеко не всё. Сарказм, насмешливость, злое остроумие (да, поначалу он казался даже недобрым) - куда это девалось, едва только, старательно пряча волнение, Дмитрий собирался "прочесть стишок". Так говорил: "Позвольте прочесть стишок". И читал... стихи. И представлялась мощная волна - мёда? расплавленного солнца? Накатывала и поглощала слушателя головокружащая высокая страсть, великая печаль. И оставалось лишь замереть - муравьём вмурованным - в этом горьком мёду, в этом тягучем янтаре. Завидовать было глупо и невозможно. Не завидовать - тоже. В лито ведь для того и собираются, чтобы в числе прочего похвастать своими стихами...

Дима был - питерская душа. Это, сказанное его предтечей, Димино по духу: "На Васильевский остров / Я приду умирать". Не пришёл. Умер в дали. А жил рядом с Питером, в Питере, вне зависимости от сиюминутной своей географии: в строках - простор и печаль, сквозняк и - свобода, свобода, свобода. Завершал учёбу в Первом медицинском, и вылетел с последнего курса по причине политической неблагонадёжности. Спасибо, не посадили. На его диссидентское счастье началось уже "глобальное потепление"... В медицину не вернулся. Объяснял: "Я не могу быть врачом. Я стихи пишу". В том смысле, что "одна, но пламенная страсть" ну не сочетаема ни с чем, ни с кем. Даже вот с жизнью не сочетаема, как выяснилось (не в первый выяснилось раз. И не в последний?..).

Дима оставил после себя: сына (дай Бог парню счастья), и свои строки. Некоторые стихи живут в крохотной книжечке "Стихотворения" (президентскую премию или стипендию за этот сборник автор, естественно, потерял). А остальные - в свободном полёте. Их бы собрать и издать. Они стo’ют гораздо больше такой малости - быть прописанными под обложкой.

Поэта не сберегли (не уберёгся), может быть, сбережём его наследие? Неудовлетворённый миром, даже оскорбляемый его несовершенством, Дмитрий искал - гармонии, что ли? Покоя? Радости? Красоты? Любви? Бога... Начал с себя: стал вдруг как-то вперехлёст добр, словно жаль ему было до муки - нас, неразумных.

Когда Дима ушёл из жизни, прояснело: его высокие стихи всегда (а значит и их автор - всегда) полнились добром и добротой. Гармония, покой, радость, красота, любовь, горечь, Бог - это всё Димины стихи, точный портрет Диминой души. Автопортрет.

"Ты пишешь мне, что в Пруссии дожди"... Всё от точки зрения зависит. От умения видеть. И тогда быт, полный мокрых детских колготок и околоточной сонливости означает Жизнь, становится, - нет, не менее труден, - но - одухотворён. И - "Всё чаще снится древний Назарет", в этом-то всё и дело.

Блестящая форма... опасна для содержания, если второе легковеснее первой: враз станет понятно, что красивая шкатулочка пуста. У Дмитрия Ужгина совсем иное: формально для него нет невозможного. Стихами он может сказать - всё. Он и говорит - Всё, высвечивая "тайный смысл предметов" и обстоятельств, серьёзностью и раскованностью рассказа неизменно сообщая "поэтическому поводу" одухотворённость и незаменимость.

"В Кенигсберге нет немецкой речи". Потому что и Кенигсберга нет. Одна материальность, дематерилизовавшись, утянула за собой другую. Верно, "всё проходит". Но верно и другое: "Ничто не проходит". Оттого и лезет в растрёпанную душу Калининграда отзвучавшая (казалось бы) кенигсбергская готика. И пришлая Русь, как плющом, зарастает Прусью. И многовековой исторический настой, как знать, не крепче ли "русского кваса", ведь "Никто не превращается в Гвидона"... Противостояние не страшное, просто - провоцирующее знать: не из пустоты мы явились вдруг и не в пустоту, и почвы наши плодородны. В том числе - сорняками, ну и что? Кому нужна теза без антитезы?

"Морской курорт, где некий Клаус Блох"... Продолжение темы, как всякая тема, вечной. Трудно, обладая столь завидным (авторским) зрением, даже просто досуже бродить. Взгляд пронизывает времена - без, казалось бы, всякого труда. И появляются вокруг из других эпох попутчики. Их время прошло, но - длится. И "некий Клаус Блох" не менее, а, пожалуй, так и более материален "вождя пролетарьята мирового". Мир густозаселён. Однако, "скоро лето, И без тебя". И - толку в многолюдье? Ни взрыва, ни удара, ни восклицательного знака. Но как доступно пониманию, информативно пульсирует одиночество и смиряемое вожделение в "повествовательном предложении"... Хоть во всех временах сразу живи, любовь нужна во времени настоящем.

"Послание с Понта". Дмитрий так и жил - на два времени ("тогда" и "сейчас"), как иные живут на два дома. Выбрать "своё" время так и не мог: равно хорошо и плохо (естественно, значит) чувствовал себя в каждом из "домов". Тем более, ведь столько общего, даже путаешь порой. "Се просто называется - Судьба". Настоящее не лучше прошлого, но зато прошлое не хуже настоящего. Поэтому человек, догадавшийся о тождестве времён, пишет свои письма в никуда (то есть - куда угодно, в будущее), и оставляет "за собой / единственное право - право речи".

"Снег падал в зарешеченном окне". Безнадежная повесть, полная надежды. Блестящее повествование (очевидца, возможно, участника?) о безумстве, его внешнем и внутреннем антураже. Стенография безумия, неотличимого от нормы. Безумия, сумрачные закоулки которого могут быть освещены лишь лучом рождественским. Ибо Тот, Чьи инициалы выводит на лицах страдальцев "декабрьское светило", есть Любовь, приемлющая всех.

"Стена театра. Вечер. Боб Марлей". Ассоциативность авторского мышления так богата и органична, а манера "изъясняться" так "проста" и филигранна - право, смешение всего и вся (героев, эпох, Музы, Федры, мистики, папирус, реальности, осиянной ангельскими крылами) совершенно естественно. Поскольку "речь аргументированна и сладкозвучна". А всякое место, населённое людом - суть Вавилон обречённый ("беззвучный взрыв разносит в клочья город").

Нежная, полная прелести мощь, такие стихи. Как "слонёнок, родившийся в Берлине иль Париже". И, конечно, по прочтении, - печаль. Поэт знает об этом лучше прочих:  "... ибо после любви неизбежно находит печаль / одинокую жертву"...

Мало счастья вообще. Даже в любви - мало. Не потому ли (да именно потому), что любовь закидывает "одинокую жертву" в космос, где у каждого своя пустота? Полная, впрочем, абсолютной красоты. Более сдержанных и страстных стихотворных любовных исповедей не припомнить. Зачем миру одежды, коли, несовершенный, он совершенен? Был, есть и будет обнажён, не как правда, которая всего лишь недружеский шарж на оригинал. Как сам оригинал, конечно, как Истина.

У Дмитрия есть молитвы. А, может быть, нет ничего кроме них? Какого мужества требует смирение - возможно, никогда бы не узнать, если бы не эти строки...

Есть точки бытия, где речь теряет смысл.

Газета, ветер, смех дитя - всё в чистом виде.

Тогда ход суток прост, сон чист, вкус сливы кисл.

И нет нужды перу в листе и алфавите.

О, ясность немоты теснит, что воздух, - грудь.

Вдохни, и речь камней, деревьев, ос услышишь.

И нет иных миров, куда не заглянуть.

И нет иной любви, чем та, которой дышишь.